разбить ему в кровь его мордасово, и
что будто бы это мордасово и существовать без того не может на божьем мире.
Все эти господа, собравшись раз в клубе, сидели за маленьким столом и
разговаривали. Толстый магистр подробнейшим образом рассказывал, как сегодня
поутру Калинович доказывал правителю канцелярии, что он и туп, и глуп, и
подл. Ротмистр пришел в восторг.
- Молодец вице-губернатор! - крикнул он. - Надобно выпить за его
здоровье. Эй ты, болван! Дай шампанского! - обратился он к лакею.
Вино было подано. В это время проходил мимо молодой чиновник, протеже
Калиновича.
- Послушайте, батюшка, - обратился к нему магистр, - сейчас мы будем
пить за здоровье вашего вице-губернатора. Нельзя ли его попросить сюда? Он в
карты там играет. Можно ведь, я думаю? Он парень хороший.
- Очень можно, - отвечал тот.
- Подите попросите!
- Хорошо, - отвечал молодой человек и через несколько минут возвратился
с Калиновичем.
- Позвольте нам выпить за ваше здоровье! - начал ротмистр. - За то, что
вы отлично продергиваете эту губернаторскую челядь, и, пожалуйста,
хорошенько!
- А моя просьба, Яков Васильич, - подхватил Козленев, - нельзя ли
как-нибудь, чтоб дядю разжаловали из генералов и чтоб тетушку никто не смел
больше называть "ваше превосходительство"? Она не перенесет этого, и на
наших глазах будет таять, как воск.
- Да здравствует разум и правда! - сказал магистр, пожимая своей жирной
рукой руку Калиновича.
- Очень вам благодарен, господа; тем более мне приятно ваше внимание,
что это мнение честнейших и благороднейших людей, - отвечал тот, чокаясь со
всеми.
- Еще шампанского! - крикнул было Козленев, но вице-губернатор, не
желая, может быть, чтоб одушевление дошло еще до большей фамильярности,
поспешил уйти, отзываясь тем, что его ожидают партнеры.
VI
Покуда происходили все предыдущие события, в губернии подготовлялось
решение довольно серьезного вопроса, состоявшего в том, что на днях должны
были произойти торги на устройство сорокаверстной гати, на которую по первой
смете было ассигновано двести тысяч рублей серебром. В прежние времена не
было бы никакого сомнения, что дело это останется за купцом Михайлом
Трофимовым Папушкиным, который до того был дружен с домом начальника
губернии, что в некоторые дни губернаторша, не кончивши еще своего туалета,
никого из дам не принимала, а Мишка Папушкин сидел у ней в это время в
будуаре, потому что привез ей в подарок серебряный сервиз, - тот самый Мишка
Трофимов, который еще лет десять назад был ничтожный дровяной торговец и
которого мы видели в потертой чуйке, ехавшего в Москву с Калиновичем. Но
зато, посмотрите, какая теперь стала из него пышная фигура! Посмотрите,
каков только он едет по тамошней главной улице! Низко оселись под ним, на
лежачих рессорах, покрытые лаком пролетки; блестит на солнце серебряная
сбруя; блестят оплывшие бока жирнейшего в мире жеребца; блестят кафтан,
кушак и шапка на кучере; блестит, наконец, он сам, Михайло Трофимов, своим
тончайшего сукна сюртуком, сам, растолстевший пудов до пятнадцати весу и
только, как тюлень, лениво поворачивающий свою морду во все стороны и слегка
кивающий головой, когда ему, почти в пояс, кланялись шедшие по улице
мастеровые и приказные. Вообще, говорят, из него вышел муж
что будто бы это мордасово и существовать без того не может на божьем мире.
Все эти господа, собравшись раз в клубе, сидели за маленьким столом и
разговаривали. Толстый магистр подробнейшим образом рассказывал, как сегодня
поутру Калинович доказывал правителю канцелярии, что он и туп, и глуп, и
подл. Ротмистр пришел в восторг.
- Молодец вице-губернатор! - крикнул он. - Надобно выпить за его
здоровье. Эй ты, болван! Дай шампанского! - обратился он к лакею.
Вино было подано. В это время проходил мимо молодой чиновник, протеже
Калиновича.
- Послушайте, батюшка, - обратился к нему магистр, - сейчас мы будем
пить за здоровье вашего вице-губернатора. Нельзя ли его попросить сюда? Он в
карты там играет. Можно ведь, я думаю? Он парень хороший.
- Очень можно, - отвечал тот.
- Подите попросите!
- Хорошо, - отвечал молодой человек и через несколько минут возвратился
с Калиновичем.
- Позвольте нам выпить за ваше здоровье! - начал ротмистр. - За то, что
вы отлично продергиваете эту губернаторскую челядь, и, пожалуйста,
хорошенько!
- А моя просьба, Яков Васильич, - подхватил Козленев, - нельзя ли
как-нибудь, чтоб дядю разжаловали из генералов и чтоб тетушку никто не смел
больше называть "ваше превосходительство"? Она не перенесет этого, и на
наших глазах будет таять, как воск.
- Да здравствует разум и правда! - сказал магистр, пожимая своей жирной
рукой руку Калиновича.
- Очень вам благодарен, господа; тем более мне приятно ваше внимание,
что это мнение честнейших и благороднейших людей, - отвечал тот, чокаясь со
всеми.
- Еще шампанского! - крикнул было Козленев, но вице-губернатор, не
желая, может быть, чтоб одушевление дошло еще до большей фамильярности,
поспешил уйти, отзываясь тем, что его ожидают партнеры.
VI
Покуда происходили все предыдущие события, в губернии подготовлялось
решение довольно серьезного вопроса, состоявшего в том, что на днях должны
были произойти торги на устройство сорокаверстной гати, на которую по первой
смете было ассигновано двести тысяч рублей серебром. В прежние времена не
было бы никакого сомнения, что дело это останется за купцом Михайлом
Трофимовым Папушкиным, который до того был дружен с домом начальника
губернии, что в некоторые дни губернаторша, не кончивши еще своего туалета,
никого из дам не принимала, а Мишка Папушкин сидел у ней в это время в
будуаре, потому что привез ей в подарок серебряный сервиз, - тот самый Мишка
Трофимов, который еще лет десять назад был ничтожный дровяной торговец и
которого мы видели в потертой чуйке, ехавшего в Москву с Калиновичем. Но
зато, посмотрите, какая теперь стала из него пышная фигура! Посмотрите,
каков только он едет по тамошней главной улице! Низко оселись под ним, на
лежачих рессорах, покрытые лаком пролетки; блестит на солнце серебряная
сбруя; блестят оплывшие бока жирнейшего в мире жеребца; блестят кафтан,
кушак и шапка на кучере; блестит, наконец, он сам, Михайло Трофимов, своим
тончайшего сукна сюртуком, сам, растолстевший пудов до пятнадцати весу и
только, как тюлень, лениво поворачивающий свою морду во все стороны и слегка
кивающий головой, когда ему, почти в пояс, кланялись шедшие по улице
мастеровые и приказные. Вообще, говорят, из него вышел муж