голословное обвинение найдет недостаточным, то обстоятельство это раскрыть
формальным следствием, и с лицами, как непосредственно виновными, так и
допускающими сии противозаконные действия, поступить по законам. Губернатор
только развел руками, получив эту бумагу. Как было тут поступить? Если
назначить следствие, то эти дураки мужики, пожалуй, еще разболтают про все
те жалобы, которые подавали они ему на исправника и которым, однако, не
давалось никакого ходу; но, с другой стороны - основаться на словесном
обвинении вице-губернатора и без следствия пожертвовать чиновником,
неукоснительно исполнявшим свои прямые и косвенные обязанности!.. Старик
даже заболел, придумывая с правителем канцелярии, как бы сделать лучше; и
так как своя рубашка все-таки ближе к телу, то положено было, не оглашая
дела, по каким-то будто бы секретно дошедшим сведениям причислить исправника
к кандидатам на полицейские места. Автор сам видел после этого несчастного
случая исправницу, прискакавшую было в губернский город, и не слезами она
плакала - нет, - каменьями! Жерновами! На Калиновича она не столько
претендовала: он сделал это по ненависти к ней, потому что она никогда, по
глупому своему благородству, не могла молчать о его мерзкой связи с
мерзавкой Годневой; но, главное, как губернатору, этому старому хрычу,
которому она сама, своими руками, каждый год платила, не стыдно было предать
их?..{374}
Подобной болтовней она довела себя до того, что, по секретному
приказанию начальника губернии, была выслана полицеймейстером из города, тем
более что губернатор, видимо, еще не хотел оглашать своих неудовольствий с
вице-губернатором и все еще говорил, что он именно такого помощника себе
желал, чтоб тот помотал ему открывать злоупотребления, которые от него, как
от человека, были скрыты. Новая выходка вице-губернатора сделала, однако,
невозможным продолжать такую тактику. В губернском правлении назначено было
свидетельство в умственных способностях дворянина Язвина, который, по
ходатайству наследников, содержался уже в сумасшедшем доме. Почти вся
губерния знала, что губернатор, по разного рода отношениям к
претендентам-родственникам, принимал в этом деле живое участие и, конечно,
приехал сам на свидетельство. Из прочих лиц явились только доктора:
кривошейка-инспектор, с крестом на шее, и длинный, из немцев, и с какими-то
ожесточенными глазами оператор. Оба они, верные всегда и во всем рабы
губернаторские, вошли в присутствие нога в ногу, поклонились почтительно и
заняли свои места. Вслед за ними пришел прокурор, молодой еще человек, до
упаду всегда танцевавший на всех губернаторских балах польку-мазурку; но из
председателей не явился никто; предводитель тоже; по уважению своему к
начальнику губернии, все они раз навсегда сказали, что, где только
губернатор подпишет, там и их рука будет. Словом, все обстояло как следует!
В двенадцать часов сумасшедший был введен. Это был молодой человек с
крошечным лбом, с совершенно плоским черепом, со впалой грудью и с
выдавшимся животом, в байковом халатишке, в толстом, заплатанном белье и
порыжелых туфлях. Его держал под руку высочайший и с какими-то адскими
чертами лица вахмистр, способный, кажется, усмирить сотню чертей, не только
что одного безумного. Их скромно сопровождала знако
формальным следствием, и с лицами, как непосредственно виновными, так и
допускающими сии противозаконные действия, поступить по законам. Губернатор
только развел руками, получив эту бумагу. Как было тут поступить? Если
назначить следствие, то эти дураки мужики, пожалуй, еще разболтают про все
те жалобы, которые подавали они ему на исправника и которым, однако, не
давалось никакого ходу; но, с другой стороны - основаться на словесном
обвинении вице-губернатора и без следствия пожертвовать чиновником,
неукоснительно исполнявшим свои прямые и косвенные обязанности!.. Старик
даже заболел, придумывая с правителем канцелярии, как бы сделать лучше; и
так как своя рубашка все-таки ближе к телу, то положено было, не оглашая
дела, по каким-то будто бы секретно дошедшим сведениям причислить исправника
к кандидатам на полицейские места. Автор сам видел после этого несчастного
случая исправницу, прискакавшую было в губернский город, и не слезами она
плакала - нет, - каменьями! Жерновами! На Калиновича она не столько
претендовала: он сделал это по ненависти к ней, потому что она никогда, по
глупому своему благородству, не могла молчать о его мерзкой связи с
мерзавкой Годневой; но, главное, как губернатору, этому старому хрычу,
которому она сама, своими руками, каждый год платила, не стыдно было предать
их?..{374}
Подобной болтовней она довела себя до того, что, по секретному
приказанию начальника губернии, была выслана полицеймейстером из города, тем
более что губернатор, видимо, еще не хотел оглашать своих неудовольствий с
вице-губернатором и все еще говорил, что он именно такого помощника себе
желал, чтоб тот помотал ему открывать злоупотребления, которые от него, как
от человека, были скрыты. Новая выходка вице-губернатора сделала, однако,
невозможным продолжать такую тактику. В губернском правлении назначено было
свидетельство в умственных способностях дворянина Язвина, который, по
ходатайству наследников, содержался уже в сумасшедшем доме. Почти вся
губерния знала, что губернатор, по разного рода отношениям к
претендентам-родственникам, принимал в этом деле живое участие и, конечно,
приехал сам на свидетельство. Из прочих лиц явились только доктора:
кривошейка-инспектор, с крестом на шее, и длинный, из немцев, и с какими-то
ожесточенными глазами оператор. Оба они, верные всегда и во всем рабы
губернаторские, вошли в присутствие нога в ногу, поклонились почтительно и
заняли свои места. Вслед за ними пришел прокурор, молодой еще человек, до
упаду всегда танцевавший на всех губернаторских балах польку-мазурку; но из
председателей не явился никто; предводитель тоже; по уважению своему к
начальнику губернии, все они раз навсегда сказали, что, где только
губернатор подпишет, там и их рука будет. Словом, все обстояло как следует!
В двенадцать часов сумасшедший был введен. Это был молодой человек с
крошечным лбом, с совершенно плоским черепом, со впалой грудью и с
выдавшимся животом, в байковом халатишке, в толстом, заплатанном белье и
порыжелых туфлях. Его держал под руку высочайший и с какими-то адскими
чертами лица вахмистр, способный, кажется, усмирить сотню чертей, не только
что одного безумного. Их скромно сопровождала знако