, положим даже, что существует это; положим, что он двух-трех девок,
слепых, кривых, хромых, ради спасения их душ, привел в свой толк; но тут,
как я полагаю, надобно положить на вески это зло и ту пользу, которую он
делает обществу. Я положительно, например, могу сказать, что где бы ни был
подобный человек, он всегда благодетель целого околотка: он и хлебца даст
взаймы, и деньжонками ссудит; наконец, если есть у него какая-нибудь
фабрика, - работу даст; ремесла, наконец, изобретает; грибы какие-нибудь
заставит собирать и скупает у бедных, продавая их потом по этим милютиным
лавкам, где сидит такая же беспоповщина, как и он. Так я этакими людьми
всегда дорожить буду, чтоб там про меня ни говорили. Другое дело вот эти их
шатуны, странники, которые, собственно, эту ересь духовную своим лжеучением
и поддерживают, те - другое дело. Я им пикнуть не даю; как попал, так и в
острог; морю там сколько возможно.
Если б губернатор был менее увлечен разговором и взглянул бы в это
время повнимательнее на лицо своего помощника, то заметил бы у него не
совсем лестную для себя улыбку{366}.
- Каковы здесь чиновники, ваше превосходительство? - спросил Калинович,
потупляя глаза и, кажется, желая вызвать его на дальнейший откровенный
разговор.
- Хороши, - отвечал губернатор, - по крайней мере по моему собственно
ведомству я старался организовать, сколько возможно, почище, и собственно к
своим чиновникам я строг. Мой чиновник должен быть второй я. Мое правило
такое: ревизуя, я не смотрю на эти их бумаги: это вздор, дело второстепенное
- я изучаю край, смотрю на его потребности. Если нет на чиновника жалоб -
значит, хорош. Конечно, тут надобно смотреть, кто жалуется. Изветам этих
кляузников из мещанишек, из выгнанных приказных я не только не даю ходу, а
напротив, их самих стараюсь прихлопнуть. Это своего рода зараза, которой
если дать распространиться, так никому от нее покоя не будет. Но если вам
жалуется помещик, купец - человек порядочный, - значит, чиновник вывел его
из терпения, и тут уж у меня пощады нет. Не губерния для нас, а мы для
губернии существуем; значит, нами должны быть довольны; вот моя система!
В какой мере Калинович был согласен с этою системою, по выражению лица
его судить было трудно.
- Двенадцать часов, однако, пора! - проговорил губернатор и позвонил.
Вошел с каскою в руках адъютант. Генерал сказал ему по-французски, чтоб
он распорядился об экипаже, и предложил вице-губернатору, если угодно ему,
отправиться вместе в губернское правление. В приемной их остановили на
несколько минут просители: какой-то отставной штабс-капитан, в мундире и в
треугольной еще шляпе с пером, приносивший жалобу на бежавшую от него жену,
которая вместе с тем похитила и двухспальную их брачную постель, сделанную
на собственные его деньги; потом сморщенная, маленькая, с золотушными
глазами, старушка, которая как увидела губернатора, так и повалилась ему в
ноги, вопия против собственного родного сына, прибившего ее флейтой по
голове. Видимо, желая показать новому помощнику свою внимательность в делах
службы, генерал довольно подробно расспросил обоих и передал адъютанту
письменные их просьбы.
- Удивительно, какая еще грубость нравов! - произнес он, выходя с
Калиновичем. - Один бьет старушку-мать, а другому не то больно, что жена
убежала, а то, что
слепых, кривых, хромых, ради спасения их душ, привел в свой толк; но тут,
как я полагаю, надобно положить на вески это зло и ту пользу, которую он
делает обществу. Я положительно, например, могу сказать, что где бы ни был
подобный человек, он всегда благодетель целого околотка: он и хлебца даст
взаймы, и деньжонками ссудит; наконец, если есть у него какая-нибудь
фабрика, - работу даст; ремесла, наконец, изобретает; грибы какие-нибудь
заставит собирать и скупает у бедных, продавая их потом по этим милютиным
лавкам, где сидит такая же беспоповщина, как и он. Так я этакими людьми
всегда дорожить буду, чтоб там про меня ни говорили. Другое дело вот эти их
шатуны, странники, которые, собственно, эту ересь духовную своим лжеучением
и поддерживают, те - другое дело. Я им пикнуть не даю; как попал, так и в
острог; морю там сколько возможно.
Если б губернатор был менее увлечен разговором и взглянул бы в это
время повнимательнее на лицо своего помощника, то заметил бы у него не
совсем лестную для себя улыбку{366}.
- Каковы здесь чиновники, ваше превосходительство? - спросил Калинович,
потупляя глаза и, кажется, желая вызвать его на дальнейший откровенный
разговор.
- Хороши, - отвечал губернатор, - по крайней мере по моему собственно
ведомству я старался организовать, сколько возможно, почище, и собственно к
своим чиновникам я строг. Мой чиновник должен быть второй я. Мое правило
такое: ревизуя, я не смотрю на эти их бумаги: это вздор, дело второстепенное
- я изучаю край, смотрю на его потребности. Если нет на чиновника жалоб -
значит, хорош. Конечно, тут надобно смотреть, кто жалуется. Изветам этих
кляузников из мещанишек, из выгнанных приказных я не только не даю ходу, а
напротив, их самих стараюсь прихлопнуть. Это своего рода зараза, которой
если дать распространиться, так никому от нее покоя не будет. Но если вам
жалуется помещик, купец - человек порядочный, - значит, чиновник вывел его
из терпения, и тут уж у меня пощады нет. Не губерния для нас, а мы для
губернии существуем; значит, нами должны быть довольны; вот моя система!
В какой мере Калинович был согласен с этою системою, по выражению лица
его судить было трудно.
- Двенадцать часов, однако, пора! - проговорил губернатор и позвонил.
Вошел с каскою в руках адъютант. Генерал сказал ему по-французски, чтоб
он распорядился об экипаже, и предложил вице-губернатору, если угодно ему,
отправиться вместе в губернское правление. В приемной их остановили на
несколько минут просители: какой-то отставной штабс-капитан, в мундире и в
треугольной еще шляпе с пером, приносивший жалобу на бежавшую от него жену,
которая вместе с тем похитила и двухспальную их брачную постель, сделанную
на собственные его деньги; потом сморщенная, маленькая, с золотушными
глазами, старушка, которая как увидела губернатора, так и повалилась ему в
ноги, вопия против собственного родного сына, прибившего ее флейтой по
голове. Видимо, желая показать новому помощнику свою внимательность в делах
службы, генерал довольно подробно расспросил обоих и передал адъютанту
письменные их просьбы.
- Удивительно, какая еще грубость нравов! - произнес он, выходя с
Калиновичем. - Один бьет старушку-мать, а другому не то больно, что жена
убежала, а то, что