- Итак-с? - продолжал князь, протягивая ей руку.
Она подала ему свою.
- Что ж сказать этому господину, а? - спросил он с какой-то нежностью.
- Ах, господину... господину... - повторила Полина, - скажи, что
хочешь, - мне все равно!
- Значит: да - так?
- Ну, хоть да!
Князь сейчас же встал.
- Adieu, - проговорил он.
- Куда ж ты? Останься!
- Нет, нельзя, пора. Adieu.
- Adieu, - повторила Полина, и когда князь стал целовать у нее руку,
она не выдержала, обняла его и легла к нему головой на плечо. По щекам ее
текли в три ручья слезы.
- Страшно мне, друг мой, страшно! - произнесла она.
- А старый уговор помните: если замуж, так без слез? - говорил князь,
грозя пальцем и легохонько отодвигая ее от себя, а потом, заключив
скороговоркой: - Adieu, - убежал.
Часто потом и очень часто спрашивала себя Полина, каким образом она
могла так необдуманно и так скоро дать свое слово. Конечно, ей, как всякой
девушке, хотелось выйти замуж, и, конечно, привязанность к князю, о которой
она упоминала, была так в ней слаба, что она, особенно в последнее время,
заметив его корыстные виды, начала даже опасаться его; наконец, Калинович в
самом деле ей нравился, как человек умный и даже наружностью несколько
похожий на нее: такой же худой, бледный и белокурый; но в этом только и
заключались, по крайней мере на первых порах, все причины, заставившие ее
сделать столь важный шаг в жизни. "Судьба и судьба!" - отвечала она
обыкновенно себе, - та судьба, в борьбу с которой верил древний человек и
небессознательно завязывал на этом мотиве свои драмы.
В Петербурге князь завернул сначала к своему англичанину, которого
застал по обыкновению сильно выпившим, но с полным сохранением всех
умственных способностей.
- Ну что, сэр? - начал он. - Дело обделывается: чрез месяц мы будем
иметь с вами пятьдесят тысяч чистогану... Понимаете?
- Да, понимаю. Это хорошо, - отвечал англичанин.
- Хорошо-то хорошо, - произнес князь в раздумье, - но дело в том, -
продолжал он, чмокнув, - что тут я рискнул таким источником, из которого мог
бы черпать всю жизнь: а тут мирись на пятидесяти тысчонках! Как быть! Не
могу; такой уж характер: что заберется в голову, клином не вышибешь.
- Когда б вы были Лондон, вы б много дел имели: у вас много ум есть.
- Есть немножко. Однако вы, батюшка, извольте-ка ложиться спать да
хорошенько проспаться; завтра надобно начинать хлопотать о привилегии.
- Да, я буду много спать, - отозвался Пемброк.
- Спать, спать! - подтвердил князь.
Распорядившись таким образом с англичанином, он возвратился домой, где
сверх ожидания застал Калиновича, который был мрачен и бледен.
- Ну, что, Яков Васильич, - говорил князь, входя, - ваше дело в таком
положении, что и ожидать было невозможно. Полина почти согласна.
При этих словах Калинович еще более побледнел, так что князю это
бросилось в глаза.
- Что, однако, с вами? Вы ужасно нехороши... Не хуже ли вам?
- Нет, ничего, - отвечал Калинович, - женщина, о которой мы с вами
говорили... я не знаю... я не могу ее оставить! - проговорил он рыдающим
голосом и, схватив себя за голову, бросился на диван.
Тут уж князь побледнел.
- Полноте, мой милый! Что это? Как это можно? Любите, что ли, вы ее
очень? Это, что ли?
- Не знаю; я
Она подала ему свою.
- Что ж сказать этому господину, а? - спросил он с какой-то нежностью.
- Ах, господину... господину... - повторила Полина, - скажи, что
хочешь, - мне все равно!
- Значит: да - так?
- Ну, хоть да!
Князь сейчас же встал.
- Adieu, - проговорил он.
- Куда ж ты? Останься!
- Нет, нельзя, пора. Adieu.
- Adieu, - повторила Полина, и когда князь стал целовать у нее руку,
она не выдержала, обняла его и легла к нему головой на плечо. По щекам ее
текли в три ручья слезы.
- Страшно мне, друг мой, страшно! - произнесла она.
- А старый уговор помните: если замуж, так без слез? - говорил князь,
грозя пальцем и легохонько отодвигая ее от себя, а потом, заключив
скороговоркой: - Adieu, - убежал.
Часто потом и очень часто спрашивала себя Полина, каким образом она
могла так необдуманно и так скоро дать свое слово. Конечно, ей, как всякой
девушке, хотелось выйти замуж, и, конечно, привязанность к князю, о которой
она упоминала, была так в ней слаба, что она, особенно в последнее время,
заметив его корыстные виды, начала даже опасаться его; наконец, Калинович в
самом деле ей нравился, как человек умный и даже наружностью несколько
похожий на нее: такой же худой, бледный и белокурый; но в этом только и
заключались, по крайней мере на первых порах, все причины, заставившие ее
сделать столь важный шаг в жизни. "Судьба и судьба!" - отвечала она
обыкновенно себе, - та судьба, в борьбу с которой верил древний человек и
небессознательно завязывал на этом мотиве свои драмы.
В Петербурге князь завернул сначала к своему англичанину, которого
застал по обыкновению сильно выпившим, но с полным сохранением всех
умственных способностей.
- Ну что, сэр? - начал он. - Дело обделывается: чрез месяц мы будем
иметь с вами пятьдесят тысяч чистогану... Понимаете?
- Да, понимаю. Это хорошо, - отвечал англичанин.
- Хорошо-то хорошо, - произнес князь в раздумье, - но дело в том, -
продолжал он, чмокнув, - что тут я рискнул таким источником, из которого мог
бы черпать всю жизнь: а тут мирись на пятидесяти тысчонках! Как быть! Не
могу; такой уж характер: что заберется в голову, клином не вышибешь.
- Когда б вы были Лондон, вы б много дел имели: у вас много ум есть.
- Есть немножко. Однако вы, батюшка, извольте-ка ложиться спать да
хорошенько проспаться; завтра надобно начинать хлопотать о привилегии.
- Да, я буду много спать, - отозвался Пемброк.
- Спать, спать! - подтвердил князь.
Распорядившись таким образом с англичанином, он возвратился домой, где
сверх ожидания застал Калиновича, который был мрачен и бледен.
- Ну, что, Яков Васильич, - говорил князь, входя, - ваше дело в таком
положении, что и ожидать было невозможно. Полина почти согласна.
При этих словах Калинович еще более побледнел, так что князю это
бросилось в глаза.
- Что, однако, с вами? Вы ужасно нехороши... Не хуже ли вам?
- Нет, ничего, - отвечал Калинович, - женщина, о которой мы с вами
говорили... я не знаю... я не могу ее оставить! - проговорил он рыдающим
голосом и, схватив себя за голову, бросился на диван.
Тут уж князь побледнел.
- Полноте, мой милый! Что это? Как это можно? Любите, что ли, вы ее
очень? Это, что ли?
- Не знаю; я