в одно время и люблю ее и ненавижу, и больше ничего не
знаю, - отвечал Калинович, как полоумный.
- Ни то, ни другое, - возразил князь, - ненавидеть вам ее не за что, да
и беспокоиться особенно тоже нечего. В наше время женщины, слава богу, не
умирают от любви.
- Нет, умирают! - воскликнул Калинович. - Вы не можете этого понимать.
Ваши княжны действительно не умрут, но в других сословиях, слава богу,
сохранилось еще это. Она уж раз хотела лишить себя жизни, потому только, что
я не писал к ней.
Князь слушал Калиновича, скрестив руки.
- Потому только, скажите, пожалуйста! Это уж очень чувствительно, -
проговорил он.
Калинович вышел из себя.
- Прошу вас, князь, не говорить таким образом. Цинизм ваш вообще
дурного тона, а тут он совершенно некстати. Говоря это, вы сами не
чувствуете, как становитесь низко, очень низко, - сказал он раздраженным
голосом.
Князь пожал плечами.
- Положим, - начал он, - что я становлюсь очень низко, понимая любовь
не по-вашему; на это, впрочем, дают мне некоторое право мои лета; но теперь
я просто буду говорить с вами, как говорят между собой честные люди. Что вы
делаете? Поймите вы хорошенько! Не дальше как сегодня вы приходите и
говорите, что девушка вам нравится, просите сделать ей предложение; вам дают
почти согласие, и вы на это объявляете, что любите другую, что не можете
оставить ее... Как хотите, ведь это поступки сумасшедшего человека; с вами
не только нельзя дела какого-нибудь иметь, с вами говорить невозможно. Это
черт знает что такое! - заключил князь с достоинством.
- Да, я почти сумасшедший! - произнес Калинович. - Но, боже мой! Боже
мой! Если б она только знала мои страдания, она бы мне простила. Понимаете
ли вы, что у меня тут на душе? Ад у меня тут! Пощадите меня! - говорил он,
колотя себя в грудь.
- Все очень хорошо понимаю, - возразил князь, - и скажу вам, что все
зло лежит в вашем глупом университетском воспитании, где набивают голову
разного рода великолепными, чувствительными идейками, которые никогда и
нигде в жизни неприложимы. Немцы по крайней мере только студентами бесятся,
но как выйдут, так и делаются, чем надо; а у нас на всю жизнь портят
человека. Любой гвардейский юнкер в вашем положении минуты бы не задумался,
потому что оно плевка не стоит; а вы, человек умный, образованный, не хотите
хоть сколько-нибудь возвыситься над собой, чтоб спокойно оглядеть, как и
что... Это мальчишество, наконец!.. Вы в связи с девочкой, которая там любит
вас; вы ее тоже любите, в чем я, впрочем, сомневаюсь... но прекрасно! Вам
выходит другая партия, блестящая, которая какому-нибудь камергеру здешнему
составила бы карьеру. В партии этой, кроме состояния, как вы сами говорите,
девушка прекрасная, которая, по особенному вашему счастью, сохранила к вам
привязанность в такой степени, что с первых же минут, как вы сделаетесь ее
женихом, она хочет вам подарить сто тысяч, для того только, чтоб не дать вам
почувствовать этой маленькой неловкости, что вот-де вы бедняк и женитесь на
таком богатстве. Одна эта деликатность, я не знаю, как высоко должна поднять
эту женщину в ваших глазах! Сто тысяч, а? - продолжал князь, более и более
разгорячаясь. - Это, кажется, капиталец такого рода, из-за которого от какой
хотите любви можно отступиться. Если уж, наконец, действительно
привязанность ваша к этой дев
знаю, - отвечал Калинович, как полоумный.
- Ни то, ни другое, - возразил князь, - ненавидеть вам ее не за что, да
и беспокоиться особенно тоже нечего. В наше время женщины, слава богу, не
умирают от любви.
- Нет, умирают! - воскликнул Калинович. - Вы не можете этого понимать.
Ваши княжны действительно не умрут, но в других сословиях, слава богу,
сохранилось еще это. Она уж раз хотела лишить себя жизни, потому только, что
я не писал к ней.
Князь слушал Калиновича, скрестив руки.
- Потому только, скажите, пожалуйста! Это уж очень чувствительно, -
проговорил он.
Калинович вышел из себя.
- Прошу вас, князь, не говорить таким образом. Цинизм ваш вообще
дурного тона, а тут он совершенно некстати. Говоря это, вы сами не
чувствуете, как становитесь низко, очень низко, - сказал он раздраженным
голосом.
Князь пожал плечами.
- Положим, - начал он, - что я становлюсь очень низко, понимая любовь
не по-вашему; на это, впрочем, дают мне некоторое право мои лета; но теперь
я просто буду говорить с вами, как говорят между собой честные люди. Что вы
делаете? Поймите вы хорошенько! Не дальше как сегодня вы приходите и
говорите, что девушка вам нравится, просите сделать ей предложение; вам дают
почти согласие, и вы на это объявляете, что любите другую, что не можете
оставить ее... Как хотите, ведь это поступки сумасшедшего человека; с вами
не только нельзя дела какого-нибудь иметь, с вами говорить невозможно. Это
черт знает что такое! - заключил князь с достоинством.
- Да, я почти сумасшедший! - произнес Калинович. - Но, боже мой! Боже
мой! Если б она только знала мои страдания, она бы мне простила. Понимаете
ли вы, что у меня тут на душе? Ад у меня тут! Пощадите меня! - говорил он,
колотя себя в грудь.
- Все очень хорошо понимаю, - возразил князь, - и скажу вам, что все
зло лежит в вашем глупом университетском воспитании, где набивают голову
разного рода великолепными, чувствительными идейками, которые никогда и
нигде в жизни неприложимы. Немцы по крайней мере только студентами бесятся,
но как выйдут, так и делаются, чем надо; а у нас на всю жизнь портят
человека. Любой гвардейский юнкер в вашем положении минуты бы не задумался,
потому что оно плевка не стоит; а вы, человек умный, образованный, не хотите
хоть сколько-нибудь возвыситься над собой, чтоб спокойно оглядеть, как и
что... Это мальчишество, наконец!.. Вы в связи с девочкой, которая там любит
вас; вы ее тоже любите, в чем я, впрочем, сомневаюсь... но прекрасно! Вам
выходит другая партия, блестящая, которая какому-нибудь камергеру здешнему
составила бы карьеру. В партии этой, кроме состояния, как вы сами говорите,
девушка прекрасная, которая, по особенному вашему счастью, сохранила к вам
привязанность в такой степени, что с первых же минут, как вы сделаетесь ее
женихом, она хочет вам подарить сто тысяч, для того только, чтоб не дать вам
почувствовать этой маленькой неловкости, что вот-де вы бедняк и женитесь на
таком богатстве. Одна эта деликатность, я не знаю, как высоко должна поднять
эту женщину в ваших глазах! Сто тысяч, а? - продолжал князь, более и более
разгорячаясь. - Это, кажется, капиталец такого рода, из-за которого от какой
хотите любви можно отступиться. Если уж, наконец, действительно
привязанность ваша к этой дев