еня, собственно, Михайло Сергеич, не то убивает, - возразила она, -
я знаю, что отец уж пожил... Я буду за него молиться, буду поминать его; но,
главное, мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни... точно
предчувствие какое было: так я рвалась последнее время ехать к нему; но
Якову Васильичу нельзя было... так ничего и не случилось, что думала и чего
желала.
Жгучим ядом обливали последние слова сердце Калиновича. Невыносимые
страдания обнаружились в нем по обыкновению тем, что он рассердился.
- Как же вам хотелось ехать, когда вы последнее именно время сбирались
на театре играть? - проговорил он.
- И тебе не совестно это говорить? Ах, Жак, Жак! - возразила Настенька
и отнеслась с грустной улыбкой к Белавину: - Вообразите, за что его гнев
теперь: студент вот этот все ездил и просил меня, чтоб я играла; ну и
действительно я побывала тогда в театре... Мне ужасно понравилось;
действительно, мне хотелось - что ж тут глупого или смешного? Если б я,
например, на фортепьяно захотела играть, я уверена, что он ничего бы не
сказал, потому что это принято и потому что княжны его играют; но за то
только, что я смела пожелать играть на театре, он две недели говорит мне
колкости и даже в эту ужасную для меня минуту не забыл укорить!
- Я не укоряю, а говорю, как было, - перебил Калинович. - Смерть эту вы
могли предвидеть, и если она так для вас тяжела, лучше было бы не ездить, -
пробормотал он сквозь зубы.
- Что ж, ты и это ставишь мне в вину? Ты сам мне писал...
- Ничего я не писал, - проговорил Калинович еще более глухим голосом.
Настенька уже более не выдержала.
- Ну, скажите, пожалуйста, что он говорит? - воскликнула она, всплеснув
руками. - Тебя, наконец, бог за меня накажет, Жак! Я вот прямо вам говорю,
Михайло Сергеич; вы ему приятель; поговорите ему... Я не знаю, что последнее
время с ним сделалось: он мучит меня... эти насмешки... презрение...
неуважение ко мне... Он, кажется, только того и хочет, чтоб я умерла. Я
молюсь, наконец, богу: господи! Научи меня, как мне себя держать с ним! Вы
сами теперь слышали... в какую минуту, когда я потеряла отца, и что он
говорит!
Далее Настенька не могла продолжать и, разрыдавшись, ушла в свою
комнату.
- Жалуйся больше! - проговорил ей вслед Калинович.
- Послушайте, Яков Васильич, это в самом деле ужасно! - проговорил,
наконец, все молчавший Белавин. - За что вы мучите эту женщину? Чем и какими
проступками дала она вам на это право?
- Сделайте милость, Михайло Сергеич; вы менее, чем кто-либо, имеете
право судить об этом: вы никогда не зарабатывали себе своей рукой куска
хлеба, и у вас не было при этом на руках капризной женщины.
- Где ж тут капризы? - спросил Белавин.
- Я знаю где! И если я волнуюсь и бешусь, так я имею на то право; а она
- нет! - воскликнул Калинович, вспыхнув, и ушел в кабинет.
Рыдания Настеньки между тем раздавались громче и громче по комнатам.
Белавин, возмущенный и оскорбленный до глубины души всей этой сценой, сидел
некоторое время задумавшись.
- Послушайте, - сказал он, вставая и входя к Калиновичу, - с Настасьей
Петровной дурно; надобно по крайней мере за доктором послать.
- Там есть люди. Пускай съездят! - произнес Калинович.
- По приглашению слуги он может не приехать, и к кому ж, наконец,
послать? Я сам лучше съезжу.
я знаю, что отец уж пожил... Я буду за него молиться, буду поминать его; но,
главное, мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни... точно
предчувствие какое было: так я рвалась последнее время ехать к нему; но
Якову Васильичу нельзя было... так ничего и не случилось, что думала и чего
желала.
Жгучим ядом обливали последние слова сердце Калиновича. Невыносимые
страдания обнаружились в нем по обыкновению тем, что он рассердился.
- Как же вам хотелось ехать, когда вы последнее именно время сбирались
на театре играть? - проговорил он.
- И тебе не совестно это говорить? Ах, Жак, Жак! - возразила Настенька
и отнеслась с грустной улыбкой к Белавину: - Вообразите, за что его гнев
теперь: студент вот этот все ездил и просил меня, чтоб я играла; ну и
действительно я побывала тогда в театре... Мне ужасно понравилось;
действительно, мне хотелось - что ж тут глупого или смешного? Если б я,
например, на фортепьяно захотела играть, я уверена, что он ничего бы не
сказал, потому что это принято и потому что княжны его играют; но за то
только, что я смела пожелать играть на театре, он две недели говорит мне
колкости и даже в эту ужасную для меня минуту не забыл укорить!
- Я не укоряю, а говорю, как было, - перебил Калинович. - Смерть эту вы
могли предвидеть, и если она так для вас тяжела, лучше было бы не ездить, -
пробормотал он сквозь зубы.
- Что ж, ты и это ставишь мне в вину? Ты сам мне писал...
- Ничего я не писал, - проговорил Калинович еще более глухим голосом.
Настенька уже более не выдержала.
- Ну, скажите, пожалуйста, что он говорит? - воскликнула она, всплеснув
руками. - Тебя, наконец, бог за меня накажет, Жак! Я вот прямо вам говорю,
Михайло Сергеич; вы ему приятель; поговорите ему... Я не знаю, что последнее
время с ним сделалось: он мучит меня... эти насмешки... презрение...
неуважение ко мне... Он, кажется, только того и хочет, чтоб я умерла. Я
молюсь, наконец, богу: господи! Научи меня, как мне себя держать с ним! Вы
сами теперь слышали... в какую минуту, когда я потеряла отца, и что он
говорит!
Далее Настенька не могла продолжать и, разрыдавшись, ушла в свою
комнату.
- Жалуйся больше! - проговорил ей вслед Калинович.
- Послушайте, Яков Васильич, это в самом деле ужасно! - проговорил,
наконец, все молчавший Белавин. - За что вы мучите эту женщину? Чем и какими
проступками дала она вам на это право?
- Сделайте милость, Михайло Сергеич; вы менее, чем кто-либо, имеете
право судить об этом: вы никогда не зарабатывали себе своей рукой куска
хлеба, и у вас не было при этом на руках капризной женщины.
- Где ж тут капризы? - спросил Белавин.
- Я знаю где! И если я волнуюсь и бешусь, так я имею на то право; а она
- нет! - воскликнул Калинович, вспыхнув, и ушел в кабинет.
Рыдания Настеньки между тем раздавались громче и громче по комнатам.
Белавин, возмущенный и оскорбленный до глубины души всей этой сценой, сидел
некоторое время задумавшись.
- Послушайте, - сказал он, вставая и входя к Калиновичу, - с Настасьей
Петровной дурно; надобно по крайней мере за доктором послать.
- Там есть люди. Пускай съездят! - произнес Калинович.
- По приглашению слуги он может не приехать, и к кому ж, наконец,
послать? Я сам лучше съезжу.