то
бунчать с сидевшей тут горничной.
- Что ты, гренадер, зачем пришел? - крикнул Петр Михайлыч.
- К вама-тка, - отвечал Терка, выставив свою рябую рожу в
полурастворенную дверь. - Сматритель новый приехал, ачителей завтра к себе в
сбор на фатеру требует в девятом часу, чтоб биспременно в мундерах были.
- Эге, вот как! Малый, должно быть, распорядительный! Это уж, капитан,
хоть бы по-вашему, по-военному; так ли, а? - произнес Петр Михайлыч,
обращаясь к брату.
- Да-с, точно, - отвечал тот глубокомысленно.
- Где же господин новый смотритель остановился? - продолжал Петр
Михайлыч.
- На постоялом, у Афоньки Беспалого, - отвечал с какой-то досадой
Терка.
- Да ты сам у него был?
- Нету, не был; мне пошто! Хозяйка Афоньки, слышь, прибегала, чтоб
завтра в девятом часу в мундерах биспременно - вот что!
- Так поди обвести!
- Сегодня нету, не пойду: не достучишься... поздно; завтра обвещу.
- И то пожалуй; только, смотри, пораньше; и скажи господам учителям,
чтоб оделись почище в мундиры и ко мне зашли бы: вместе пойдем. Да уж и сам
побрейся, сапоги валяные тоже сними, а главное - щи твои, - смотри ты у
меня!
- Ну-ко, заладил, щи да щи! Только и речей у тебя! - проговорил инвалид
и, хлопнув сердито дверью, ушел.
Петр Михайлыч усмехнулся ему вслед.
Впрочем, Гаврилыч на этот раз исполнил возложенное на него поручение с
не совсем свойственною ему расторопностью и еще до света обошел учителей,
которые, в свою очередь, собрались к Петру Михайлычу часу в седьмом. Все они
были более или менее под влиянием некоторого чувства страха и беспокойства.
Комплект их был, однако, неполный: знакомый нам учитель истории, Экзархатов;
учитель математики, Лебедев, мужчина вершков одиннадцати ростом, всегда
почти нечесаный, редко бритый и говоривший всегда сильно густым басом.
Дикообразной его наружности как нельзя больше в нем соответствовала
непреоборимая страсть к звероловству. Он был, конечно, в целой губернии
первый стрелок и замечательнейший охотник на медведей, которых собственными
руками на своем веку уложил более тридцати штук. С капитаном Лебедев
находился, по случаю охоты, в теснейшей дружбе. Третий учитель был
преподаватель словесности Румянцев. В противоположность Лебедеву, это был
маленький, худенький молодой человек, весьма робкого и, вследствие этого,
склонного поподличать характера, вместе с тем большой говорун и с сильной
замашкой пофрантить: вечно с завитым а-ла-коком и висками. Он было и в
настоящем случае прилетел в своем, по его мнению, очень модном пальто и в
цветном шарфе, завязанном огромным бантом, но, по совету Петра Михайлыча,
тотчас же проворно сбегал домой и переоделся в мундир.
Петр Михайлыч тоже оделся в полную форму.
- Ну, вот мы и в параде. Что ж? Народ хоть куда! - говорил он,
осматривая себя и других. - Напрасно только вы, Владимир Антипыч, не
постриглись: больно у вас волосы торчат! - отнесся он к учителю математики.
- Черт их знает, проклятые, неимоверно шибко растут; понять не могу,
что за причина такая. Сегодня ночь, признаться, в шалаше, за тетеревами
просидел, постричься-то уж и не успел, - отвечал Лебедев, приглаживая
голову.
- Да, да, вот так, хорошо, - ободрял его Петр Михайлыч и обратился к
Румянцеву: - Ну, а ты, голубчик, Иван Петр
бунчать с сидевшей тут горничной.
- Что ты, гренадер, зачем пришел? - крикнул Петр Михайлыч.
- К вама-тка, - отвечал Терка, выставив свою рябую рожу в
полурастворенную дверь. - Сматритель новый приехал, ачителей завтра к себе в
сбор на фатеру требует в девятом часу, чтоб биспременно в мундерах были.
- Эге, вот как! Малый, должно быть, распорядительный! Это уж, капитан,
хоть бы по-вашему, по-военному; так ли, а? - произнес Петр Михайлыч,
обращаясь к брату.
- Да-с, точно, - отвечал тот глубокомысленно.
- Где же господин новый смотритель остановился? - продолжал Петр
Михайлыч.
- На постоялом, у Афоньки Беспалого, - отвечал с какой-то досадой
Терка.
- Да ты сам у него был?
- Нету, не был; мне пошто! Хозяйка Афоньки, слышь, прибегала, чтоб
завтра в девятом часу в мундерах биспременно - вот что!
- Так поди обвести!
- Сегодня нету, не пойду: не достучишься... поздно; завтра обвещу.
- И то пожалуй; только, смотри, пораньше; и скажи господам учителям,
чтоб оделись почище в мундиры и ко мне зашли бы: вместе пойдем. Да уж и сам
побрейся, сапоги валяные тоже сними, а главное - щи твои, - смотри ты у
меня!
- Ну-ко, заладил, щи да щи! Только и речей у тебя! - проговорил инвалид
и, хлопнув сердито дверью, ушел.
Петр Михайлыч усмехнулся ему вслед.
Впрочем, Гаврилыч на этот раз исполнил возложенное на него поручение с
не совсем свойственною ему расторопностью и еще до света обошел учителей,
которые, в свою очередь, собрались к Петру Михайлычу часу в седьмом. Все они
были более или менее под влиянием некоторого чувства страха и беспокойства.
Комплект их был, однако, неполный: знакомый нам учитель истории, Экзархатов;
учитель математики, Лебедев, мужчина вершков одиннадцати ростом, всегда
почти нечесаный, редко бритый и говоривший всегда сильно густым басом.
Дикообразной его наружности как нельзя больше в нем соответствовала
непреоборимая страсть к звероловству. Он был, конечно, в целой губернии
первый стрелок и замечательнейший охотник на медведей, которых собственными
руками на своем веку уложил более тридцати штук. С капитаном Лебедев
находился, по случаю охоты, в теснейшей дружбе. Третий учитель был
преподаватель словесности Румянцев. В противоположность Лебедеву, это был
маленький, худенький молодой человек, весьма робкого и, вследствие этого,
склонного поподличать характера, вместе с тем большой говорун и с сильной
замашкой пофрантить: вечно с завитым а-ла-коком и висками. Он было и в
настоящем случае прилетел в своем, по его мнению, очень модном пальто и в
цветном шарфе, завязанном огромным бантом, но, по совету Петра Михайлыча,
тотчас же проворно сбегал домой и переоделся в мундир.
Петр Михайлыч тоже оделся в полную форму.
- Ну, вот мы и в параде. Что ж? Народ хоть куда! - говорил он,
осматривая себя и других. - Напрасно только вы, Владимир Антипыч, не
постриглись: больно у вас волосы торчат! - отнесся он к учителю математики.
- Черт их знает, проклятые, неимоверно шибко растут; понять не могу,
что за причина такая. Сегодня ночь, признаться, в шалаше, за тетеревами
просидел, постричься-то уж и не успел, - отвечал Лебедев, приглаживая
голову.
- Да, да, вот так, хорошо, - ободрял его Петр Михайлыч и обратился к
Румянцеву: - Ну, а ты, голубчик, Иван Петр