ович, что?
- Ничего-с! Маменька только наказывала: "Ты, говорит, Ванюшка, не
разговаривай много с новым начальником: как еще это, не знав тебя, ему
понравится; неравно слово выпадет, после и не воротишь его", - простодушно
объяснил преподаватель словесности.
- Конечно, конечно, - подтвердил Петр Михайлыч и потом, пропев
полушутливым тоном: "Ударил час и нам расстаться...", - продолжал несколько
растроганным голосом: - Всем вам, господа, душевно желаю, чтоб начальник вас
полюбил; а я, с своей стороны, был очень вами доволен и отрекомендую вас
всех с отличной стороны.
- Мы бы век, Петр Михайлыч, желали служить с вами, - проговорил
Лебедев.
- Именно век. Я вот и по недавнему моему служению, а всем говорю, что,
приехав сюда, не имел ни с извозчиком чем разделаться, ни платья на себе
приличного, и все вашими благодеяниями сделалось... - отрапортовал Румянцев,
подняв глаза кверху.
Экзархатов ничего не проговорил, а только тяжело вздохнул.
Все эти отзывы учителей, видимо, были очень приятны старику.
- Благодарю вас, если вы так меня понимаете, - возразил он. - Впрочем,
и я тоже иногда шумел и распекал; может быть, кого-нибудь и без вины обидел:
не помяните лихом!
- Кроме добра, нам вас нечем поминать, - сказал Лебедев.
- От вас это были только родительские наставления, - подхватил
Румянцев.
Петр Михайлыч совсем расчувствовался.
- Очень, очень вам благодарен, друзья мои, и поверьте, что теперь
выразить не могу, а вполне все чувствую. Дай бог, чтоб и при новом
начальнике вашем все шло складно да ладно.
Говоря это, он старался смигнуть навернувшиеся на глазах слезы.
Экзархатов, все ниже и ниже потуплявший голову, вдруг зарыдал на весь
дом и убежал в угол.
- Полноте, полноте! Что это? Не стыдно ли вам? Добро мне, старому
человеку, простительно... Перестаньте, - сказал Петр Михайлыч, едва
удерживаясь от рыданий. - Грядем лучше с миром! - заключил он торжественно и
пошел впереди своих подчиненных.
На дворе у Афоньки Беспалого наши ученые мужи встретили саму хозяйку,
здоровеннейшую бабу в ситцевом сарафане. Она тащила, ухватив за ушки,
огромную лоханку с помоями, которую, однако, тотчас же оставила и
поклонилась, проговоря:
- Здравствуйте, сударики, здравствуйте.
- Нельзя ли, моя милая, доложить господину Калиновичу, что господа
учителя пришли представиться, - сказал ей Петр Михайлыч.
- Сейчас, сударики, сейчас пошлю паренька моего к нему, а вы подьте
пока в горенку, обождите: он говорил, чтоб в горенке обождать.
Петр Михайлыч и учителя вошли в горенку, в которой нашли дверь в
соседнюю комнату очень плотно притворенною. Ожидали они около четверти часа;
наконец, дверь отворилась, Калинович показался. Это был высокий молодой
человек, очень худощавый, с лицом умным, изжелта-бледным. Он был тоже в
новом, с иголочки, хоть и не из весьма тонкого сукна мундире, в пике
безукоризненной белизны жилете, при шпаге и с маленькой треугольной шляпой в
руках.
Петр Михайлыч начал:
- Рекомендую себя: предместник ваш, коллежский асессор Годнев.
Калинович подал ему конец руки.
- Позвольте мне представить господ учителей, - добавил старик.
Калинович слегка нагнул голову.
- Господин Экзархатов, преподаватель истории, - продолжал Петр
Михайлыч.
- Ничего-с! Маменька только наказывала: "Ты, говорит, Ванюшка, не
разговаривай много с новым начальником: как еще это, не знав тебя, ему
понравится; неравно слово выпадет, после и не воротишь его", - простодушно
объяснил преподаватель словесности.
- Конечно, конечно, - подтвердил Петр Михайлыч и потом, пропев
полушутливым тоном: "Ударил час и нам расстаться...", - продолжал несколько
растроганным голосом: - Всем вам, господа, душевно желаю, чтоб начальник вас
полюбил; а я, с своей стороны, был очень вами доволен и отрекомендую вас
всех с отличной стороны.
- Мы бы век, Петр Михайлыч, желали служить с вами, - проговорил
Лебедев.
- Именно век. Я вот и по недавнему моему служению, а всем говорю, что,
приехав сюда, не имел ни с извозчиком чем разделаться, ни платья на себе
приличного, и все вашими благодеяниями сделалось... - отрапортовал Румянцев,
подняв глаза кверху.
Экзархатов ничего не проговорил, а только тяжело вздохнул.
Все эти отзывы учителей, видимо, были очень приятны старику.
- Благодарю вас, если вы так меня понимаете, - возразил он. - Впрочем,
и я тоже иногда шумел и распекал; может быть, кого-нибудь и без вины обидел:
не помяните лихом!
- Кроме добра, нам вас нечем поминать, - сказал Лебедев.
- От вас это были только родительские наставления, - подхватил
Румянцев.
Петр Михайлыч совсем расчувствовался.
- Очень, очень вам благодарен, друзья мои, и поверьте, что теперь
выразить не могу, а вполне все чувствую. Дай бог, чтоб и при новом
начальнике вашем все шло складно да ладно.
Говоря это, он старался смигнуть навернувшиеся на глазах слезы.
Экзархатов, все ниже и ниже потуплявший голову, вдруг зарыдал на весь
дом и убежал в угол.
- Полноте, полноте! Что это? Не стыдно ли вам? Добро мне, старому
человеку, простительно... Перестаньте, - сказал Петр Михайлыч, едва
удерживаясь от рыданий. - Грядем лучше с миром! - заключил он торжественно и
пошел впереди своих подчиненных.
На дворе у Афоньки Беспалого наши ученые мужи встретили саму хозяйку,
здоровеннейшую бабу в ситцевом сарафане. Она тащила, ухватив за ушки,
огромную лоханку с помоями, которую, однако, тотчас же оставила и
поклонилась, проговоря:
- Здравствуйте, сударики, здравствуйте.
- Нельзя ли, моя милая, доложить господину Калиновичу, что господа
учителя пришли представиться, - сказал ей Петр Михайлыч.
- Сейчас, сударики, сейчас пошлю паренька моего к нему, а вы подьте
пока в горенку, обождите: он говорил, чтоб в горенке обождать.
Петр Михайлыч и учителя вошли в горенку, в которой нашли дверь в
соседнюю комнату очень плотно притворенною. Ожидали они около четверти часа;
наконец, дверь отворилась, Калинович показался. Это был высокий молодой
человек, очень худощавый, с лицом умным, изжелта-бледным. Он был тоже в
новом, с иголочки, хоть и не из весьма тонкого сукна мундире, в пике
безукоризненной белизны жилете, при шпаге и с маленькой треугольной шляпой в
руках.
Петр Михайлыч начал:
- Рекомендую себя: предместник ваш, коллежский асессор Годнев.
Калинович подал ему конец руки.
- Позвольте мне представить господ учителей, - добавил старик.
Калинович слегка нагнул голову.
- Господин Экзархатов, преподаватель истории, - продолжал Петр
Михайлыч.