нные вопросы, которые по преимуществу беспокоили его.
Перебирая в голове всех своих знакомых, Калинович невольно остановился на
Белавине. "Вот с этим человеком, кажется, можно было бы потолковать и
отвести хоть немного душу", - подумал он и, не будучи еще уверен, чтоб тот
пришел, решился послать к нему записку, в которой, ссылаясь на болезнь,
извинялся, что не был у него лично, и вместе с тем покорнейше просил его
сделать истинно христианское дело - посетить его, больного, одинокого и
скучающего. В ответ на это письмо в тот же вечер в маленькой прихожей
раздался знакомый голос: "Дома барин?" Калинович даже вскочил от радости.
Входил действительно Белавин своей несколько развалистой походкой.
- Здравствуйте! - проговорил он, радушно протягивая руку.
- Как я вам благодарен! - произнес Калинович голосом, полным искренней
благодарности.
- Что это вы, Петербургу, видно, дань платите? - продолжал Белавин,
садясь и опираясь на свою с золотым набалдашником трость.
- Да, Петербург меня не побаловал ни физически, ни нравственно, -
отвечал Калинович.
- Кого же он балует, помилуйте! Город без свежего глотка воздуха, без
религии, без истории и без народности! - произнес Белавин, вздохнув. - Ну
что вы, однако, скажете мне, - продолжал он, - вы тогда говорили, что хотите
побывать у одного господина... Как вы его нашли?
Калинович усмехнулся.
- Этот господин, кажется, эссенция, выжимка чиновнической бюрократии, в
котором все уж убито.
- И убивать, я думаю, было нечего. Впрочем, он еще лучше других; есть
почище.
- Хорош и этот! В другом месте, пожалуй, и не найдешь.
- Именно. Надобно воспитаться не только умственно, но органически на
здешней почве и даже пройти нескольким поколениям и слоям, чтоб образовался
такой цветок и букет... удивительно!.. Все, что, кажется, самого простого, а
тем более человека развитого, при другом порядке вещей, стало бы непременно
шокировать, поселять смех, злобу, досаду - они всем этим бесконечно
услаждаются. Зная, например, очень хорошо, что в деятельности их нет ничего
плодотворного, живого, потому что она или скользит поверх жизни, или гнет,
ломает ее, они, в то же время, великолепнейшим образом драпируются в свою
официальную тогу и кутают под нее свою внутреннюю пустоту, думая, что никто
этого даже и не подозревает. Невообразимо, что такое... Невообразимо!
- Меня, впрочем, этот господин отсылал к более активному труду, в
провинцию, говоря, что здесь нечего делать! - заметил Калинович.
- Это мило, это всего милей - такое наивное сознание! - воскликнул
Белавин и захохотал. - И прав ведь, злодей! Единственный, может быть,
случай, где, не чувствуя сам того, говорил великую истину, потому что там
действительно хоть криво, косо, болезненно, но что-нибудь да делаете", а тут
уж ровно ничего, как только писанье и писанье... удивительно! Но все-таки,
значит, вы не служите? - прибавил он, помолчав.
- Нет, не служу, - отвечал Калинович.
- И лучше, ей-богу, лучше! - подхватил Белавин. - Как вы хотите, а я
все-таки смотрю на всю эту ихнюю корпорацию, как на какую-то неведомую
богиню, которой каждогодно приносятся в жертву сотни молодых умов, и
решительно портятся и губятся люди. И если вас не завербовали - значит,
довольно уж возлежит на алтаре закланных жертв... Количество достаточное! Но
пишете
Перебирая в голове всех своих знакомых, Калинович невольно остановился на
Белавине. "Вот с этим человеком, кажется, можно было бы потолковать и
отвести хоть немного душу", - подумал он и, не будучи еще уверен, чтоб тот
пришел, решился послать к нему записку, в которой, ссылаясь на болезнь,
извинялся, что не был у него лично, и вместе с тем покорнейше просил его
сделать истинно христианское дело - посетить его, больного, одинокого и
скучающего. В ответ на это письмо в тот же вечер в маленькой прихожей
раздался знакомый голос: "Дома барин?" Калинович даже вскочил от радости.
Входил действительно Белавин своей несколько развалистой походкой.
- Здравствуйте! - проговорил он, радушно протягивая руку.
- Как я вам благодарен! - произнес Калинович голосом, полным искренней
благодарности.
- Что это вы, Петербургу, видно, дань платите? - продолжал Белавин,
садясь и опираясь на свою с золотым набалдашником трость.
- Да, Петербург меня не побаловал ни физически, ни нравственно, -
отвечал Калинович.
- Кого же он балует, помилуйте! Город без свежего глотка воздуха, без
религии, без истории и без народности! - произнес Белавин, вздохнув. - Ну
что вы, однако, скажете мне, - продолжал он, - вы тогда говорили, что хотите
побывать у одного господина... Как вы его нашли?
Калинович усмехнулся.
- Этот господин, кажется, эссенция, выжимка чиновнической бюрократии, в
котором все уж убито.
- И убивать, я думаю, было нечего. Впрочем, он еще лучше других; есть
почище.
- Хорош и этот! В другом месте, пожалуй, и не найдешь.
- Именно. Надобно воспитаться не только умственно, но органически на
здешней почве и даже пройти нескольким поколениям и слоям, чтоб образовался
такой цветок и букет... удивительно!.. Все, что, кажется, самого простого, а
тем более человека развитого, при другом порядке вещей, стало бы непременно
шокировать, поселять смех, злобу, досаду - они всем этим бесконечно
услаждаются. Зная, например, очень хорошо, что в деятельности их нет ничего
плодотворного, живого, потому что она или скользит поверх жизни, или гнет,
ломает ее, они, в то же время, великолепнейшим образом драпируются в свою
официальную тогу и кутают под нее свою внутреннюю пустоту, думая, что никто
этого даже и не подозревает. Невообразимо, что такое... Невообразимо!
- Меня, впрочем, этот господин отсылал к более активному труду, в
провинцию, говоря, что здесь нечего делать! - заметил Калинович.
- Это мило, это всего милей - такое наивное сознание! - воскликнул
Белавин и захохотал. - И прав ведь, злодей! Единственный, может быть,
случай, где, не чувствуя сам того, говорил великую истину, потому что там
действительно хоть криво, косо, болезненно, но что-нибудь да делаете", а тут
уж ровно ничего, как только писанье и писанье... удивительно! Но все-таки,
значит, вы не служите? - прибавил он, помолчав.
- Нет, не служу, - отвечал Калинович.
- И лучше, ей-богу, лучше! - подхватил Белавин. - Как вы хотите, а я
все-таки смотрю на всю эту ихнюю корпорацию, как на какую-то неведомую
богиню, которой каждогодно приносятся в жертву сотни молодых умов, и
решительно портятся и губятся люди. И если вас не завербовали - значит,
довольно уж возлежит на алтаре закланных жертв... Количество достаточное! Но
пишете