что должен был бы отомстить
этой женщине и не могу на это решиться, потому что все-таки люблю и уважаю
моего отца.
"Ну, и семейных тайн не пощадил, этакая скотина!" - думал Калинович.
- За мое призвание, - продолжал студент, - что я не хочу по их дудке
плясать и сделаться каким-нибудь офицером, они считают меня, как и Гамлета,
почти сумасшедшим. Кажется, после всего этого можно сыграть эту роль с
душой; и теперь меня собственно останавливает то, что знакомых, которые бы
любили и понимали это дело, у меня нет. Самому себе доверить невозможно, и
потому, если б вы позволили мне прочесть вам эту роль... я даже принес
книжку... если вы только позволите...
- Если вам угодно; но я судья плохой, - отвечал Калинович, проклиная в
душе гостя и его страсть.
- Вы судья превосходный, - отвечал молодой человек, уж вставая и
вынимая из кармана перевод Полевого.
- Не будете ли вы так добры прочитать за короля и королеву? - прибавил
он, относясь к немцу.
- Извольте; но я говорю очень дурно по-русски, - отвечал тот.
- Это ничего; пожалуйста!.. - подхватил юноша и стал в грустную позу
Гамлета в первом явлении. - Начинайте! - сказал он немцу, который, насилу
нашедши, где говорит король, прочел:
"- Теперь к тебе я обращаю речь, мой брат и мой любезный сын, Гамлет!
- Немного больше брата; меньше сына", - произнес молодой человек с
грустной улыбкой.
"- Зачем такие облака печали?" - прочел немец.
"- Так близко к солнцу радости, могу ли одеть себя печали облаками,
государь?" - отозвался с грустною иронией Гамлет.
"- Зачем ты взоры потупляешь в землю, будто ищешь во прахе твоего
покойного отца? Таков наш жребий: всем живущим умирать!" - возразил немец.
"- Да, королева, всем живущим умирать: таков наш жребий!" - подтвердил
многозначительно студент.
"- Если так, зачем же смерть отца тебя печалит, как будто тем закон
природы изменен! Так кажется, смотря на грусть твою", - продолжала королева.
"- Не кажется, но точно так я мыслю. Ни черные одежды и ни вздохи, ни
слезы и ни грусть, ни скорбь, ничто не выразит души смятенных чувств, какими
горестно терзаюсь я. Простите!" - проговорил молодой человек, пожав плечами
и обращаясь к немцу. - Хорошо? - прибавил он своим уже голосом.
- Да, хорошо, - отвечал немец.
Калинович сердито смотрел в угол. Юноша ничего этого не замечал.
- Это еще не так хорошо, неловко с переговорами. А лучше я прочту его
известную "to be or not to be", - проговорил он скороговоркой и тотчас же
ушел за дверь, откуда появившись совершенно грустный и печальный, начал:
"- Быть или не быть - вот в чем вопрос. Что доблестнее для души:
сносить удары оскорбительной судьбы, или вооружиться против моря зол и
победить его, исчерпав разом! Умереть... уснуть!.." Нет, это не выходит,
холодно: это не задушевно - не правда ли? - отнесся он к немцу.
- Это холодно; да! - подтвердил тот.
- Холодно, - согласился и сам актер. - Позвольте, я лучше прочту
другое, где больше одушевления, - присовокупил он опять скороговоркой и
снова начал: "- Для чего ты не растаешь, ты не распадешься прахом, о, для
чего ты крепко, тело человека! И если бы всесильный нам не запретил
самоубийство, боже мой, великий боже! Как гнусны, бесполезны, как ничтожны
деяния человека на земле! Жизнь! Что ты? Сад заглохший под диким
этой женщине и не могу на это решиться, потому что все-таки люблю и уважаю
моего отца.
"Ну, и семейных тайн не пощадил, этакая скотина!" - думал Калинович.
- За мое призвание, - продолжал студент, - что я не хочу по их дудке
плясать и сделаться каким-нибудь офицером, они считают меня, как и Гамлета,
почти сумасшедшим. Кажется, после всего этого можно сыграть эту роль с
душой; и теперь меня собственно останавливает то, что знакомых, которые бы
любили и понимали это дело, у меня нет. Самому себе доверить невозможно, и
потому, если б вы позволили мне прочесть вам эту роль... я даже принес
книжку... если вы только позволите...
- Если вам угодно; но я судья плохой, - отвечал Калинович, проклиная в
душе гостя и его страсть.
- Вы судья превосходный, - отвечал молодой человек, уж вставая и
вынимая из кармана перевод Полевого.
- Не будете ли вы так добры прочитать за короля и королеву? - прибавил
он, относясь к немцу.
- Извольте; но я говорю очень дурно по-русски, - отвечал тот.
- Это ничего; пожалуйста!.. - подхватил юноша и стал в грустную позу
Гамлета в первом явлении. - Начинайте! - сказал он немцу, который, насилу
нашедши, где говорит король, прочел:
"- Теперь к тебе я обращаю речь, мой брат и мой любезный сын, Гамлет!
- Немного больше брата; меньше сына", - произнес молодой человек с
грустной улыбкой.
"- Зачем такие облака печали?" - прочел немец.
"- Так близко к солнцу радости, могу ли одеть себя печали облаками,
государь?" - отозвался с грустною иронией Гамлет.
"- Зачем ты взоры потупляешь в землю, будто ищешь во прахе твоего
покойного отца? Таков наш жребий: всем живущим умирать!" - возразил немец.
"- Да, королева, всем живущим умирать: таков наш жребий!" - подтвердил
многозначительно студент.
"- Если так, зачем же смерть отца тебя печалит, как будто тем закон
природы изменен! Так кажется, смотря на грусть твою", - продолжала королева.
"- Не кажется, но точно так я мыслю. Ни черные одежды и ни вздохи, ни
слезы и ни грусть, ни скорбь, ничто не выразит души смятенных чувств, какими
горестно терзаюсь я. Простите!" - проговорил молодой человек, пожав плечами
и обращаясь к немцу. - Хорошо? - прибавил он своим уже голосом.
- Да, хорошо, - отвечал немец.
Калинович сердито смотрел в угол. Юноша ничего этого не замечал.
- Это еще не так хорошо, неловко с переговорами. А лучше я прочту его
известную "to be or not to be", - проговорил он скороговоркой и тотчас же
ушел за дверь, откуда появившись совершенно грустный и печальный, начал:
"- Быть или не быть - вот в чем вопрос. Что доблестнее для души:
сносить удары оскорбительной судьбы, или вооружиться против моря зол и
победить его, исчерпав разом! Умереть... уснуть!.." Нет, это не выходит,
холодно: это не задушевно - не правда ли? - отнесся он к немцу.
- Это холодно; да! - подтвердил тот.
- Холодно, - согласился и сам актер. - Позвольте, я лучше прочту
другое, где больше одушевления, - присовокупил он опять скороговоркой и
снова начал: "- Для чего ты не растаешь, ты не распадешься прахом, о, для
чего ты крепко, тело человека! И если бы всесильный нам не запретил
самоубийство, боже мой, великий боже! Как гнусны, бесполезны, как ничтожны
деяния человека на земле! Жизнь! Что ты? Сад заглохший под диким