а торная: толцыте,
и отверзется всякому!
- Но все-таки для начала нужна хоть маленькая протекция, - перебил
Калинович и остановился, ожидая, что не вызовется ли в этом случае Белавин
помочь ему.
Но тот молчал.
- У меня только и есть письмо к директору, - продолжал Калинович,
называя фамилию директора, - но что это за человек?.. - прибавил он, пожимая
плечами.
- Человек, говорят, хороший, - проговорил, наконец, Белавин с
полуулыбкою и бог знает что разумея под этими словами.
- Но когда его можно застать, я даже и того не знаю, - спросил
Калинович.
- Я думаю, поутру, часов до двенадцати, когда он бывает еще
начальником, а после этого часа он обыкновенно делается сам ничтожнейшим
рабом, которого бранят, и потому поутру лучше, - отвечал Белавин явно уж
насмешливым и даже неприязненным тоном.
Калинович счел за лучшее переменить предмет разговора.
- Вероятно, скоро начнут, - сказал он.
- Да, но я ухожу... Пожалуйста, посетите меня. Я живу на Невском, в
доме Энгельгарда, - проговорил Белавин и уехал.
Калинович сошел в кресла. Там к нему сейчас же обратился с вопросами
студент.
- Как фамилия вашего знакомого?
- Белавин.
- А ваша?
- Калинович, - отвечал он, ожидая, что тот спросит, не автор ли он
известной повести "Странные отношения", но студент не спросил.
"Даже этот мальчишка не знает, что я сочинитель", - подумал Калинович и
уехал из театра. Возвратившись домой и улегшись в постель, он до самого
почти рассвета твердил себе мысленно: "Служить, решительно служить", между
тем как приговор Зыкова, что в нем нет художника, продолжал обливать
страшным, мучительным ядом его сердце.
IV
Несмотря на твердое намерение начать службу, Калинович, однако, около
недели медлил идти представиться директору. Петербург уж начинал ему давать
себя окончательно чувствовать, и хоть он не знал его еще с бюрократической
стороны, но уж заранее предчувствовал недоброе. Робко и нерешительно пошел
он, наконец, одним утром и далеко не той смелою рукою, как у редактора,
дернул за звонок перед директорской квартирой. Дверь ему отворил курьер.
- Я имею письмо... - скромно проговорил Калинович.
- К генералу? - спросил курьер.
- Да, к генералу, - отвечал не вдруг Калинович, еще не знавший, что в
Петербурге и статских особ четвертого класса зовут генералами.
Курьер, указав ему на залу, пошел сам на цыпочках в кабинет.
Калинович вошел и стал осматривать.
Зала была оклеена какими-то удивительно приятного цвета обоями; в углу
стоял мраморный камин с бронзовыми украшениями и с своими обычными
принадлежностями, у которых ручки были позолочены. Через тяжелую драпировку
виднелось, что в гостиной была поставлена целая роща кактусов, бананов,
олеандров, и все они затейливо осеняли стоявшую промеж них разнообразнейших
форм мебель. У директора была квартира казенная и на казенный счет
меблируемая.
Кроме Калиновича, в зале находились и другие лица; это были:
незначительной, но довольно приятной наружности молодой чиновник в
вицмундире, застегнутом на все пуговицы, и с портфелью в руках. Ближе к
кабинету ходил другой молодой человек, тоже в вицмундире, с тонкими, но
сонными чертами лица и с двойным лорнетом на носу. Как бы в док
и отверзется всякому!
- Но все-таки для начала нужна хоть маленькая протекция, - перебил
Калинович и остановился, ожидая, что не вызовется ли в этом случае Белавин
помочь ему.
Но тот молчал.
- У меня только и есть письмо к директору, - продолжал Калинович,
называя фамилию директора, - но что это за человек?.. - прибавил он, пожимая
плечами.
- Человек, говорят, хороший, - проговорил, наконец, Белавин с
полуулыбкою и бог знает что разумея под этими словами.
- Но когда его можно застать, я даже и того не знаю, - спросил
Калинович.
- Я думаю, поутру, часов до двенадцати, когда он бывает еще
начальником, а после этого часа он обыкновенно делается сам ничтожнейшим
рабом, которого бранят, и потому поутру лучше, - отвечал Белавин явно уж
насмешливым и даже неприязненным тоном.
Калинович счел за лучшее переменить предмет разговора.
- Вероятно, скоро начнут, - сказал он.
- Да, но я ухожу... Пожалуйста, посетите меня. Я живу на Невском, в
доме Энгельгарда, - проговорил Белавин и уехал.
Калинович сошел в кресла. Там к нему сейчас же обратился с вопросами
студент.
- Как фамилия вашего знакомого?
- Белавин.
- А ваша?
- Калинович, - отвечал он, ожидая, что тот спросит, не автор ли он
известной повести "Странные отношения", но студент не спросил.
"Даже этот мальчишка не знает, что я сочинитель", - подумал Калинович и
уехал из театра. Возвратившись домой и улегшись в постель, он до самого
почти рассвета твердил себе мысленно: "Служить, решительно служить", между
тем как приговор Зыкова, что в нем нет художника, продолжал обливать
страшным, мучительным ядом его сердце.
IV
Несмотря на твердое намерение начать службу, Калинович, однако, около
недели медлил идти представиться директору. Петербург уж начинал ему давать
себя окончательно чувствовать, и хоть он не знал его еще с бюрократической
стороны, но уж заранее предчувствовал недоброе. Робко и нерешительно пошел
он, наконец, одним утром и далеко не той смелою рукою, как у редактора,
дернул за звонок перед директорской квартирой. Дверь ему отворил курьер.
- Я имею письмо... - скромно проговорил Калинович.
- К генералу? - спросил курьер.
- Да, к генералу, - отвечал не вдруг Калинович, еще не знавший, что в
Петербурге и статских особ четвертого класса зовут генералами.
Курьер, указав ему на залу, пошел сам на цыпочках в кабинет.
Калинович вошел и стал осматривать.
Зала была оклеена какими-то удивительно приятного цвета обоями; в углу
стоял мраморный камин с бронзовыми украшениями и с своими обычными
принадлежностями, у которых ручки были позолочены. Через тяжелую драпировку
виднелось, что в гостиной была поставлена целая роща кактусов, бананов,
олеандров, и все они затейливо осеняли стоявшую промеж них разнообразнейших
форм мебель. У директора была квартира казенная и на казенный счет
меблируемая.
Кроме Калиновича, в зале находились и другие лица; это были:
незначительной, но довольно приятной наружности молодой чиновник в
вицмундире, застегнутом на все пуговицы, и с портфелью в руках. Ближе к
кабинету ходил другой молодой человек, тоже в вицмундире, с тонкими, но
сонными чертами лица и с двойным лорнетом на носу. Как бы в док