- Не хорошо-с, не хорошо!.. - повторил Белавин.
- Отчего ж не хорошо? - отнесся вдруг к нему студент с разгоревшимися
глазами.
- Оттого не хорошо, что не по-человечески говорят, не по-человечески
ходит: очень уж величественно! - отвечал с улыбкою, но довольно вежливо
Белавин.
- Это он делает как полководец, который привык водить войска на поле
битвы, это, я полагаю, исторически верно, - сказал студент, пожимая плечами.
- Даже великолепное звание полководца не дает ему на то права, -
возразил Белавин. - Величие в Отелло могло являться в известные минуты,
вследствие известных нравственных настроений, и он уж никак не принадлежал к
тем господам, которые, один раз навсегда создав себе великолепную позу,
ходят в ней: с ней обедают, с ней гуляют, с ней, я думаю, и спят.
Проговоря это, Белавин взглянул значительно на Калиновича. В
продолжение всего действия, когда, после сильных криков трагика, раздавались
аплодисменты, оба они или делали гримасы, или потупляли глаза. С концом акта
занавес упал. Белавин, видимо утомленный скукою, встал и взял себя за
голову.
- Двадцать пять лет, - начал он с досадою и обращаясь к Калиновичу, -
этот господин держит репертуар и хоть бы одно задушевное слово сказал! Крики
и крики - и больше ничего! Хорош, мне рассказывали, способ создания у него
ролей: берется, например, какая-нибудь из них, и положим, что в ней пятьсот
двадцать два различных ощущения. Все они от йоты до йоты запоминаются и
потом, старательно подчеркнутые известными телодвижениями, являются на
сцену. Сердит я на вас - я сейчас отворачиваюсь, машу на вас руками. Люблю я
вас - я обращаю к вам глупо-нежное лицо, беру ваши руки, прижимаю их к
сердцу. Устрашить хочу вас, и для этого выворачиваю глаза, хватаю вас за
руки, жму так, что кости трещат, - и все это, конечно, без всякой
последовательности в развитии страсти, а так, где вздумается, где больше
восклицательных знаков наставлено, и потому можете судить, какой из всего
этого выходит наипрелестнейший сумбур.
- Это, впрочем, собственно французская школа, - заметил Калинович,
думая с насмешкою над самим собою: "Мне ли рассуждать об искусстве, когда я
сам бездарнейший человек".
- Да, - возразил ему Белавин, - но дело в том, что там, как и во всяком
старом искусстве, есть хорошие предания; там даже писатели, зная, например,
что такие-то положения между лицами хорошо разыгрывались, непременно
постараются их втиснуть в свои драмы. Точно так же и актер: он очень хорошо
помнит, что такой-то господин поражал публику тем-то, такой-то тем-то, и все
это старается, сколько возможно, усвоить себе, и таким образом выходит,
что-то такое сносное, в чем виден по крайней мере ум, сдержанность, приличие
сценическое. А ведь уж тут ничего нет, ровно ничего, кроме рьяности
здорового быка!..
Весь этот монолог Белавина студент прослушал, глазом не мигнувши.
- Мочалов{252} в этом отношении гораздо выше, - заметил Калинович,
опять чтоб что-нибудь сказать.
- Помилуйте, как же это возможно! - воскликнул Белавин. - Это лицедей,
балетчик, а тот человек... Помилуйте: одно уж это осмысленное, прекрасное
подвижное лицо, этот симпатичный голос... помилуйте!
- Говорят, напротив, Мочалов не имеет ни голоса, ни роста, - вмешался
студент.
- Не знаю-с, какой это нужен голос и рост; мож
- Отчего ж не хорошо? - отнесся вдруг к нему студент с разгоревшимися
глазами.
- Оттого не хорошо, что не по-человечески говорят, не по-человечески
ходит: очень уж величественно! - отвечал с улыбкою, но довольно вежливо
Белавин.
- Это он делает как полководец, который привык водить войска на поле
битвы, это, я полагаю, исторически верно, - сказал студент, пожимая плечами.
- Даже великолепное звание полководца не дает ему на то права, -
возразил Белавин. - Величие в Отелло могло являться в известные минуты,
вследствие известных нравственных настроений, и он уж никак не принадлежал к
тем господам, которые, один раз навсегда создав себе великолепную позу,
ходят в ней: с ней обедают, с ней гуляют, с ней, я думаю, и спят.
Проговоря это, Белавин взглянул значительно на Калиновича. В
продолжение всего действия, когда, после сильных криков трагика, раздавались
аплодисменты, оба они или делали гримасы, или потупляли глаза. С концом акта
занавес упал. Белавин, видимо утомленный скукою, встал и взял себя за
голову.
- Двадцать пять лет, - начал он с досадою и обращаясь к Калиновичу, -
этот господин держит репертуар и хоть бы одно задушевное слово сказал! Крики
и крики - и больше ничего! Хорош, мне рассказывали, способ создания у него
ролей: берется, например, какая-нибудь из них, и положим, что в ней пятьсот
двадцать два различных ощущения. Все они от йоты до йоты запоминаются и
потом, старательно подчеркнутые известными телодвижениями, являются на
сцену. Сердит я на вас - я сейчас отворачиваюсь, машу на вас руками. Люблю я
вас - я обращаю к вам глупо-нежное лицо, беру ваши руки, прижимаю их к
сердцу. Устрашить хочу вас, и для этого выворачиваю глаза, хватаю вас за
руки, жму так, что кости трещат, - и все это, конечно, без всякой
последовательности в развитии страсти, а так, где вздумается, где больше
восклицательных знаков наставлено, и потому можете судить, какой из всего
этого выходит наипрелестнейший сумбур.
- Это, впрочем, собственно французская школа, - заметил Калинович,
думая с насмешкою над самим собою: "Мне ли рассуждать об искусстве, когда я
сам бездарнейший человек".
- Да, - возразил ему Белавин, - но дело в том, что там, как и во всяком
старом искусстве, есть хорошие предания; там даже писатели, зная, например,
что такие-то положения между лицами хорошо разыгрывались, непременно
постараются их втиснуть в свои драмы. Точно так же и актер: он очень хорошо
помнит, что такой-то господин поражал публику тем-то, такой-то тем-то, и все
это старается, сколько возможно, усвоить себе, и таким образом выходит,
что-то такое сносное, в чем виден по крайней мере ум, сдержанность, приличие
сценическое. А ведь уж тут ничего нет, ровно ничего, кроме рьяности
здорового быка!..
Весь этот монолог Белавина студент прослушал, глазом не мигнувши.
- Мочалов{252} в этом отношении гораздо выше, - заметил Калинович,
опять чтоб что-нибудь сказать.
- Помилуйте, как же это возможно! - воскликнул Белавин. - Это лицедей,
балетчик, а тот человек... Помилуйте: одно уж это осмысленное, прекрасное
подвижное лицо, этот симпатичный голос... помилуйте!
- Говорят, напротив, Мочалов не имеет ни голоса, ни роста, - вмешался
студент.
- Не знаю-с, какой это нужен голос и рост; мож