орвала" - опять образ! Или, наконец, бог с ней, с
объективностью! Давай мне лиризм - только настоящий, не деланный, а как у
моего бесценного Тургенева, который, зайдет ли в лес, спустится ли в овраг к
мальчишкам, спишет ли тебе бретера-офицера, - под всем лежит поэтическое
чувство. А с одной, брат, рассудочной способностью, пожалуй, можно сделаться
юристом, администратором, ученым, но никак не поэтом и не романистом -
никак!
Калинович ничего уж не возражал, но хозяйка опять заступилась за него.
- Как же ты говоришь так решительно? Яков Васильич написал одну вещь -
и ты уж произносишь свой суд, а он напишет еще - и ты станешь думать другое,
и это наверное будет! - сказала она мужу.
Зыков всплеснул руками.
- Господи боже мой! - воскликнул он. - Неужели ты думаешь, что если б я
не ставил его бог знает как высоко, моего умницу, так я бы стал говорить?
Неужели ты хочешь, чтоб он был каким-нибудь Дубовским, которому вымарают
целую часть, а он скажет очень спокойно, что это ничего, и напишет другую...
Наконец, черт с ней, с этой литературой! Она только губит людей. Вот оно,
чего я достиг с ней: пусто тут, каверны, и ему чтоб того же с ней
добиться... - заключил Зыков, колотя себя в грудь и закрывая в каком-то
отчаянии глаза.
Бедная жена отвернулась и потихоньку отерла слезы. Калинович сидел,
потупившись.
- Вот у меня теперь сынишко, и предсмертное мое заклятье его матери:
пусть он будет солдатом, барабанщиком, целовальником, квартальным, но не
писателем, не писателем... - заключил больной сиповатым голосом.
Калинович и хозяйка молча переглянулись между собою.
- Вы все в провинции жили? - спросила та.
- Да, - отвечал Калинович.
- И не женились там?
- Нет.
- Там, я думаю, много хорошеньких, - прибавила с улыбкою молодая дама.
- Нет, - отвечал Калинович, слегка вздохнув, и беседа их продолжалась
еще некоторое время в том же несколько натянутом тоне. Зыков, наконец,
открыл глаза. Калинович воспользовался этим и, будто взглянув нечаянно на
часы, проворно встал.
- Прощай, однако, - проговорил он.
Больной обратил на него тоскливый взгляд.
- Куда же ты? Посиди, - сказал он.
- Нет, нужно: в театр хочу зайти, не бывал еще, - отвечал Калинович.
Зыков привстал.
- Ну, прощай, коли так; бог с тобой!.. Поцелуй, однако, меня, - сказал
он, силясь своей слабой и холодной рукой сжать покрепче руку Калиновича.
Тот поцеловал его.
- Во всяком случае, любезный друг, - начал он, - хоть ты и не признаешь
во мне дарования, но так как у меня написана уж повесть, то я не желал бы
совершенно потерять мой труд и просил бы тебя напечатать ее и вообще
пристроить меня на какую-нибудь постоянную при журнале работу, в чем я
крайне нуждаюсь по моим обстоятельствам.
- Хорошо, хорошо... устроим, только повестей уж больше не пиши, -
отвечал с улыбкою Зыков.
- Не буду, не буду, - отвечал в свою очередь Калинович тоже с улыбкою.
Хозяйка пошла его проводить и, поставив опять сынишку к стулу, вышла за
ним в переднюю.
- Пожалуйста, не сердитесь на него: видите, в каком он раздраженном
состоянии и как ужасно болен! - сказала она.
- Что это, полноте! - подхватил Калинович. - Но что такое с ним и давно
ли это?
- Решительно от этих проклятых занятий и корректур: день и ночь
работал, - отвечала Зыков
объективностью! Давай мне лиризм - только настоящий, не деланный, а как у
моего бесценного Тургенева, который, зайдет ли в лес, спустится ли в овраг к
мальчишкам, спишет ли тебе бретера-офицера, - под всем лежит поэтическое
чувство. А с одной, брат, рассудочной способностью, пожалуй, можно сделаться
юристом, администратором, ученым, но никак не поэтом и не романистом -
никак!
Калинович ничего уж не возражал, но хозяйка опять заступилась за него.
- Как же ты говоришь так решительно? Яков Васильич написал одну вещь -
и ты уж произносишь свой суд, а он напишет еще - и ты станешь думать другое,
и это наверное будет! - сказала она мужу.
Зыков всплеснул руками.
- Господи боже мой! - воскликнул он. - Неужели ты думаешь, что если б я
не ставил его бог знает как высоко, моего умницу, так я бы стал говорить?
Неужели ты хочешь, чтоб он был каким-нибудь Дубовским, которому вымарают
целую часть, а он скажет очень спокойно, что это ничего, и напишет другую...
Наконец, черт с ней, с этой литературой! Она только губит людей. Вот оно,
чего я достиг с ней: пусто тут, каверны, и ему чтоб того же с ней
добиться... - заключил Зыков, колотя себя в грудь и закрывая в каком-то
отчаянии глаза.
Бедная жена отвернулась и потихоньку отерла слезы. Калинович сидел,
потупившись.
- Вот у меня теперь сынишко, и предсмертное мое заклятье его матери:
пусть он будет солдатом, барабанщиком, целовальником, квартальным, но не
писателем, не писателем... - заключил больной сиповатым голосом.
Калинович и хозяйка молча переглянулись между собою.
- Вы все в провинции жили? - спросила та.
- Да, - отвечал Калинович.
- И не женились там?
- Нет.
- Там, я думаю, много хорошеньких, - прибавила с улыбкою молодая дама.
- Нет, - отвечал Калинович, слегка вздохнув, и беседа их продолжалась
еще некоторое время в том же несколько натянутом тоне. Зыков, наконец,
открыл глаза. Калинович воспользовался этим и, будто взглянув нечаянно на
часы, проворно встал.
- Прощай, однако, - проговорил он.
Больной обратил на него тоскливый взгляд.
- Куда же ты? Посиди, - сказал он.
- Нет, нужно: в театр хочу зайти, не бывал еще, - отвечал Калинович.
Зыков привстал.
- Ну, прощай, коли так; бог с тобой!.. Поцелуй, однако, меня, - сказал
он, силясь своей слабой и холодной рукой сжать покрепче руку Калиновича.
Тот поцеловал его.
- Во всяком случае, любезный друг, - начал он, - хоть ты и не признаешь
во мне дарования, но так как у меня написана уж повесть, то я не желал бы
совершенно потерять мой труд и просил бы тебя напечатать ее и вообще
пристроить меня на какую-нибудь постоянную при журнале работу, в чем я
крайне нуждаюсь по моим обстоятельствам.
- Хорошо, хорошо... устроим, только повестей уж больше не пиши, -
отвечал с улыбкою Зыков.
- Не буду, не буду, - отвечал в свою очередь Калинович тоже с улыбкою.
Хозяйка пошла его проводить и, поставив опять сынишку к стулу, вышла за
ним в переднюю.
- Пожалуйста, не сердитесь на него: видите, в каком он раздраженном
состоянии и как ужасно болен! - сказала она.
- Что это, полноте! - подхватил Калинович. - Но что такое с ним и давно
ли это?
- Решительно от этих проклятых занятий и корректур: день и ночь
работал, - отвечала Зыков