напечатать сию повесть, им прочтенную и одобренную..." Скотина какая!
Калинович несколько оконфузился.
- Я, конечно, не знал, что ты тут участник и распорядитель, - начал он
с принужденною улыбкою, - и, разумеется, ни к кому бы не отнесся, кроме
тебя; теперь вот тоже привез одну вещь и буду тебя просить прочесть ее,
посоветовать там, где что нужным найдешь переменить, а потом и напечатать.
Последние слова были сказаны как бы вскользь, но тон просьбы, однако,
чувствительно слышался в них. Лицо больного приняло еще более грустное и
несколько раздосадованное выражение.
- Что тебе за охота пришла повести писать, скажи на милость? - вдруг
проговорил он.
Калинович окончательно было растерялся.
- Призвание на то было! - отвечал он, краснея и с принужденною улыбкою,
но потом, тотчас же поправившись, прибавил: - Мне, впрочем, несколько
странно слышать от тебя подобный вопрос.
- Отчего же? - спросил Зыков.
Калинович пожал плечами.
- Тебе, собственно, моя повесть могла не понравиться, но чтоб вообще
спрашивать таким тоном... - проговорил он.
- Твоя повесть - очень умная вещь. И - боже мой! - разве ты можешь
написать что-нибудь глупое? - воскликнул Зыков. - Но, послушай, - продолжал
он, беря Калиновича за руку, - все эти главные лица твои - что ж это
такое?.. У нас и в жизни простолюдинов и в жизни среднего сословия драма
клокочет... ключом бьет под всем этим... страсти нормальны... протест
правильный, законный; кто задыхается в бедности, кого невинно и постоянно
оскорбляют... кто между подлецами и мерзавцами чиновниками сам делается
мерзавцем, - а вы все это обходите и берете каких-то великосветских господ и
рассказываете, как они страдают от странных отношений. Тьфу мне на них!
Знать я их не хочу! Если они и страдают - так с жиру собаки бесятся. И
наконец: лжете вы в них! Нет в них этого, потому что они неспособны на то ни
по уму, ни по развитию, ни по натуришке, которая давно выродилась; а
страдают, может быть, от дурного пищеварения или оттого, что нельзя ли где
захватить и цапнуть денег, или перепихнуть каким бы то ни было путем мужа в
генералы, а вы им навязываете тонкие страдания!
На последних словах с Зыковым сделался опять сильнейший припадок кашля,
так что все лицо его побагровело.
Жена, побледнев, подошла и крепко сжала ему голову, чтоб хоть
сколько-нибудь облегчить припадок.
- Перестань ты сердиться! Ей-богу, скажу доктору, - произнесла она с
укоризною. - Не верьте ему, Яков Васильич, повесть ваша понравилась и ему, и
мне, и всем, - прибавила она Калиновичу, который то бледнел, то краснел и
сидел, кусая губы.
- Очень вам благодарен! - отвечал он и обратился к Зыкову.
- Что ж, ты меня укоряешь только за среду, которую я выбрал и которую
ты почему-то не любишь, - за это только?
- Нет, не за одно это, - отвечал больной с упорством, - во-первых,
мысль чужая, взята из "Жака"{247}.
Калинович покраснел.
- Выразилась она далеко не в живых лицах, далеко!.. - продолжал Зыков.
- А я вот теперь, умирая, сохраняю твердое убеждение, что художник даже
думает образами. Смотри, у Пушкина в чисто лирических его движениях: "В час
незабвенный, в час печальный я долго плакал пред тобой" - образ! "Мои
хладеющие руки тебя старались удержать" - еще образ! "Но ты от горького
лобзанья свои уста от
Калинович несколько оконфузился.
- Я, конечно, не знал, что ты тут участник и распорядитель, - начал он
с принужденною улыбкою, - и, разумеется, ни к кому бы не отнесся, кроме
тебя; теперь вот тоже привез одну вещь и буду тебя просить прочесть ее,
посоветовать там, где что нужным найдешь переменить, а потом и напечатать.
Последние слова были сказаны как бы вскользь, но тон просьбы, однако,
чувствительно слышался в них. Лицо больного приняло еще более грустное и
несколько раздосадованное выражение.
- Что тебе за охота пришла повести писать, скажи на милость? - вдруг
проговорил он.
Калинович окончательно было растерялся.
- Призвание на то было! - отвечал он, краснея и с принужденною улыбкою,
но потом, тотчас же поправившись, прибавил: - Мне, впрочем, несколько
странно слышать от тебя подобный вопрос.
- Отчего же? - спросил Зыков.
Калинович пожал плечами.
- Тебе, собственно, моя повесть могла не понравиться, но чтоб вообще
спрашивать таким тоном... - проговорил он.
- Твоя повесть - очень умная вещь. И - боже мой! - разве ты можешь
написать что-нибудь глупое? - воскликнул Зыков. - Но, послушай, - продолжал
он, беря Калиновича за руку, - все эти главные лица твои - что ж это
такое?.. У нас и в жизни простолюдинов и в жизни среднего сословия драма
клокочет... ключом бьет под всем этим... страсти нормальны... протест
правильный, законный; кто задыхается в бедности, кого невинно и постоянно
оскорбляют... кто между подлецами и мерзавцами чиновниками сам делается
мерзавцем, - а вы все это обходите и берете каких-то великосветских господ и
рассказываете, как они страдают от странных отношений. Тьфу мне на них!
Знать я их не хочу! Если они и страдают - так с жиру собаки бесятся. И
наконец: лжете вы в них! Нет в них этого, потому что они неспособны на то ни
по уму, ни по развитию, ни по натуришке, которая давно выродилась; а
страдают, может быть, от дурного пищеварения или оттого, что нельзя ли где
захватить и цапнуть денег, или перепихнуть каким бы то ни было путем мужа в
генералы, а вы им навязываете тонкие страдания!
На последних словах с Зыковым сделался опять сильнейший припадок кашля,
так что все лицо его побагровело.
Жена, побледнев, подошла и крепко сжала ему голову, чтоб хоть
сколько-нибудь облегчить припадок.
- Перестань ты сердиться! Ей-богу, скажу доктору, - произнесла она с
укоризною. - Не верьте ему, Яков Васильич, повесть ваша понравилась и ему, и
мне, и всем, - прибавила она Калиновичу, который то бледнел, то краснел и
сидел, кусая губы.
- Очень вам благодарен! - отвечал он и обратился к Зыкову.
- Что ж, ты меня укоряешь только за среду, которую я выбрал и которую
ты почему-то не любишь, - за это только?
- Нет, не за одно это, - отвечал больной с упорством, - во-первых,
мысль чужая, взята из "Жака"{247}.
Калинович покраснел.
- Выразилась она далеко не в живых лицах, далеко!.. - продолжал Зыков.
- А я вот теперь, умирая, сохраняю твердое убеждение, что художник даже
думает образами. Смотри, у Пушкина в чисто лирических его движениях: "В час
незабвенный, в час печальный я долго плакал пред тобой" - образ! "Мои
хладеющие руки тебя старались удержать" - еще образ! "Но ты от горького
лобзанья свои уста от