повторил Калинович и, как бы шутя, загасил свечку.
- Шалун! - сказала Амальхен.
III
Проводить время с Амальхенами было вовсе для моего героя не обычным
делом в жизни: на другой день он пробирался с Гороховой улицы в свой номер
каким-то опозоренным и расстроенным... Возвратившись домой, он тотчас же
разделся и бросился на постель.
"Боже! До какого разврата я дожил! Настенька, друг мой! Простишь ли ты
меня?" - восклицал он мысленно, хотя мы знаем, как постоянно старался он
уверить себя, что эта женщина для него не имеет никакого значения. Часам к
пяти, наконец, нервы его поуспокоились. Калинович невольно заглянул в свой
бумажник и усмехнулся: там недоставало ровно двухсот целковых. "И это в один
день!" - подумал он и с ужасом вспомнил, что в восемь часов к нему обещалась
приехать Амальхен. Чтоб спасти себя от этого свидания, он решился уйти на
целый вечер к Зыкову, который был действительно его товарищ по гимназии и по
университету и единственный друг его юности. Во время студенчества они жили
на одной квартире, и если этот человек в самом деле полный распорядитель при
журнале, то все для него сделает.
Зыков жил на дворе в четвертом этаже; на дверях его квартиры вместо
медной дощечки был просто приклеен лоскуток бумаги с написанной на нем
фамилией; но еще более удивился Калинович, когда на звонок его дверь
отворила молодая дама в холстинковом платье, шерстяном платке и с какой-то
необыкновенно милой и доброй наружностью. Догадываясь, что это, должно быть,
жена хозяина, он вежливо спросил:
- У себя господин Зыков?
- У себя; но он болен, - отвечала дама.
- Меня он, может быть, примет; я Калинович, - назвал он себя.
- Ах, да, вероятно! - подхватила дама.
Калинович вошел вслед за ней; и в маленькой зальце увидел красивенького
годового мальчугана, который, на своих кривых ножонках и с заткнутым
хвостом, стоял один-одинешенек. Увидя, что мать прошла мимо, он заревел.
- Перестань, Сережа, перестань; сейчас возьму, - говорила та, грозя ему
пальцем и уходи в дверь направо.
"Неужели у них даже няньки нет?" - подумал Калинович.
Дама назвала его фамилию.
- Будто?.. Не может быть! - послышался задыхавшийся от радости голос
Зыкова.
Калинович не утерпел и вошел, но невольно попятился назад. Небольшая
комната была завалена книгами, тетрадями и корректурами; воздух был удушлив
и пропитан лекарствами. Зыков, в поношенном халате, лежал на истертом и
полинялом диване. Вместо полного сил и здоровья юноши, каким когда-то знал
его Калинович в университете, он увидел перед собою скорее скелет, чем
живого человека.
- Яша, здравствуй! - говорил он, привставая и обнимая гостя.
Калинович почувствовал, что глаза Зыкова наполнились слезами. Он сам
его крепко обнял.
- Ну, садись, Яша, садись, - говорил тот, опускаясь на диван и усаживая
его.
- Что, ты болен? - спросил Калинович.
- Да, немножко, - отвечал Зыков, - впрочем, я рад, что хоть перед
смертью еще с тобой увиделся.
- Почему ж перед смертью? - проговорила дама, возвратившись с дитятей
на руках и садясь в некотором отдалении. Все мускулы лица ее при этих словах
как-то подернуло.
- Ну, когда хочешь, так и не перед смертью, - сказал с грустной улыбкой
Зыков. - Это жена моя, а ей говорить о тебе нечего, знает уж, - прибавил он.
- Д
- Шалун! - сказала Амальхен.
III
Проводить время с Амальхенами было вовсе для моего героя не обычным
делом в жизни: на другой день он пробирался с Гороховой улицы в свой номер
каким-то опозоренным и расстроенным... Возвратившись домой, он тотчас же
разделся и бросился на постель.
"Боже! До какого разврата я дожил! Настенька, друг мой! Простишь ли ты
меня?" - восклицал он мысленно, хотя мы знаем, как постоянно старался он
уверить себя, что эта женщина для него не имеет никакого значения. Часам к
пяти, наконец, нервы его поуспокоились. Калинович невольно заглянул в свой
бумажник и усмехнулся: там недоставало ровно двухсот целковых. "И это в один
день!" - подумал он и с ужасом вспомнил, что в восемь часов к нему обещалась
приехать Амальхен. Чтоб спасти себя от этого свидания, он решился уйти на
целый вечер к Зыкову, который был действительно его товарищ по гимназии и по
университету и единственный друг его юности. Во время студенчества они жили
на одной квартире, и если этот человек в самом деле полный распорядитель при
журнале, то все для него сделает.
Зыков жил на дворе в четвертом этаже; на дверях его квартиры вместо
медной дощечки был просто приклеен лоскуток бумаги с написанной на нем
фамилией; но еще более удивился Калинович, когда на звонок его дверь
отворила молодая дама в холстинковом платье, шерстяном платке и с какой-то
необыкновенно милой и доброй наружностью. Догадываясь, что это, должно быть,
жена хозяина, он вежливо спросил:
- У себя господин Зыков?
- У себя; но он болен, - отвечала дама.
- Меня он, может быть, примет; я Калинович, - назвал он себя.
- Ах, да, вероятно! - подхватила дама.
Калинович вошел вслед за ней; и в маленькой зальце увидел красивенького
годового мальчугана, который, на своих кривых ножонках и с заткнутым
хвостом, стоял один-одинешенек. Увидя, что мать прошла мимо, он заревел.
- Перестань, Сережа, перестань; сейчас возьму, - говорила та, грозя ему
пальцем и уходи в дверь направо.
"Неужели у них даже няньки нет?" - подумал Калинович.
Дама назвала его фамилию.
- Будто?.. Не может быть! - послышался задыхавшийся от радости голос
Зыкова.
Калинович не утерпел и вошел, но невольно попятился назад. Небольшая
комната была завалена книгами, тетрадями и корректурами; воздух был удушлив
и пропитан лекарствами. Зыков, в поношенном халате, лежал на истертом и
полинялом диване. Вместо полного сил и здоровья юноши, каким когда-то знал
его Калинович в университете, он увидел перед собою скорее скелет, чем
живого человека.
- Яша, здравствуй! - говорил он, привставая и обнимая гостя.
Калинович почувствовал, что глаза Зыкова наполнились слезами. Он сам
его крепко обнял.
- Ну, садись, Яша, садись, - говорил тот, опускаясь на диван и усаживая
его.
- Что, ты болен? - спросил Калинович.
- Да, немножко, - отвечал Зыков, - впрочем, я рад, что хоть перед
смертью еще с тобой увиделся.
- Почему ж перед смертью? - проговорила дама, возвратившись с дитятей
на руках и садясь в некотором отдалении. Все мускулы лица ее при этих словах
как-то подернуло.
- Ну, когда хочешь, так и не перед смертью, - сказал с грустной улыбкой
Зыков. - Это жена моя, а ей говорить о тебе нечего, знает уж, - прибавил он.
- Д