а, я знаю, - сказала та, ласково посмотрев на Калиновича.
- Где же, однако, ты был, жил, что делал? Рассказывай все! Видишь, мне
говорить трудно! - продолжал больной.
- Ты и не говори, я тебе все расскажу, - подхватил с участием Калинович
и начал: - Когда мы кончили курс - ты помнишь, - я имел урок, ну, и решился
выжидать. Тут стали открываться места учителей в Москве и, наконец, кафедры
в Демидовском. Я ожидал, что должны же меня вспомнить, и ни к кому, конечно,
не шел и не просил...
Зыков одобрительно кивнул ему головой.
- Однако не вспомнили, - продолжал Калинович, - и даже когда один
господин намекнул обо мне, так ему прямо сказали, что меня совершенно не
знают.
Зыков горько улыбнулся и покачал головой. Мальчуган между тем, ухватив
ручонками линейку, что есть силы начал стучать ею по столу.
"Постреленок!" - подумал Калинович с досадою.
- Ну, рассказывай, - повторил ему больной.
- Что рассказывать? - продолжал он. - История обыкновенная: урок
кончился, надобно было подумать, что есть, и я пошел, наконец, объявил, что
желал бы служить. Меня, конечно, с полгода проводили, а потом сказали, что
если я желаю, так мне с удовольствием дадут место училищного смотрителя в
Эн-ске; я и взял.
Зыков с досадою ударил по дивану своей костлявой рукой.
- А! Даша, как это тебе нравится? - обратился он к жене.
- Перестань, Сережа! - сказала та своему шалуну, подставляя ему свою
руку, чтоб он колотил по ней линейкой вместо стола, а потом отвечала мужу:
- Что ж! Если сам Яков Васильич никуда не ходил и никого не просил!
Больной еще более рассердился.
- Не ходил!.. Не просил! - воскликнул он, закашливаясь. - Вместо того
чтобы похвалить за это человека, она его же за то обвиняет. Что ж это такое?
- Да я не обвиняю, за что ж ты сердишься? - подхватила с кроткой
улыбкой молодая женщина.
- Нет, ты обвиняешь!.. Сами выходят замуж бог знает с каким
сумасшествием... на нужду... на голод... перессориваются с родными, а
мужчину укоряют, отчего он не подлец, не изгибается, не кланяется...
Проговоря это, больной чуть не задохся, закашлявшись.
- Ну, перестань, не волнуйся; на, выпей травы, - сказала молодая
женщина, подавая ему стакан с каким-то настоем.
Зыков начал жадно глотать, между тем как сынишка тянулся к нему и
старался своими ручонками достать до его все еще курчавых волос.
- Ну, что ж ты там делал? - спросил он, опять опускаясь на диван.
- Делал то, что чуть не задохся от хандры и от бездействия, - отвечал
Калинович, - и вот спасибо вам, что напечатали мой роман и дали мне
возможность хоть немножко взглянуть на божий свет.
При этих словах на лице Зыкова отразилось какое-то грустное чувство.
- Ты тут через генерала прислал к нам, - произнес он с усмешкою.
- Да, это знакомый моего знакомого, - отвечал Калинович, несколько
озадаченный этим замечанием.
- Дрянь же, брат, у твоего знакомого знакомые! - начал Зыков. - Это
семинарская выжига, действительный статский советник... с звездой... в
парике и выдает себя за любителя и покровителя русской литературы. Твою
повесть прислал он при бланке, этим, знаешь, отвратительно красивейшим
кантонистским почерком написанной: "что-де его превосходительство Федор
Федорыч свидетельствует свое почтение Павлу Николаичу и предлагает
- Где же, однако, ты был, жил, что делал? Рассказывай все! Видишь, мне
говорить трудно! - продолжал больной.
- Ты и не говори, я тебе все расскажу, - подхватил с участием Калинович
и начал: - Когда мы кончили курс - ты помнишь, - я имел урок, ну, и решился
выжидать. Тут стали открываться места учителей в Москве и, наконец, кафедры
в Демидовском. Я ожидал, что должны же меня вспомнить, и ни к кому, конечно,
не шел и не просил...
Зыков одобрительно кивнул ему головой.
- Однако не вспомнили, - продолжал Калинович, - и даже когда один
господин намекнул обо мне, так ему прямо сказали, что меня совершенно не
знают.
Зыков горько улыбнулся и покачал головой. Мальчуган между тем, ухватив
ручонками линейку, что есть силы начал стучать ею по столу.
"Постреленок!" - подумал Калинович с досадою.
- Ну, рассказывай, - повторил ему больной.
- Что рассказывать? - продолжал он. - История обыкновенная: урок
кончился, надобно было подумать, что есть, и я пошел, наконец, объявил, что
желал бы служить. Меня, конечно, с полгода проводили, а потом сказали, что
если я желаю, так мне с удовольствием дадут место училищного смотрителя в
Эн-ске; я и взял.
Зыков с досадою ударил по дивану своей костлявой рукой.
- А! Даша, как это тебе нравится? - обратился он к жене.
- Перестань, Сережа! - сказала та своему шалуну, подставляя ему свою
руку, чтоб он колотил по ней линейкой вместо стола, а потом отвечала мужу:
- Что ж! Если сам Яков Васильич никуда не ходил и никого не просил!
Больной еще более рассердился.
- Не ходил!.. Не просил! - воскликнул он, закашливаясь. - Вместо того
чтобы похвалить за это человека, она его же за то обвиняет. Что ж это такое?
- Да я не обвиняю, за что ж ты сердишься? - подхватила с кроткой
улыбкой молодая женщина.
- Нет, ты обвиняешь!.. Сами выходят замуж бог знает с каким
сумасшествием... на нужду... на голод... перессориваются с родными, а
мужчину укоряют, отчего он не подлец, не изгибается, не кланяется...
Проговоря это, больной чуть не задохся, закашлявшись.
- Ну, перестань, не волнуйся; на, выпей травы, - сказала молодая
женщина, подавая ему стакан с каким-то настоем.
Зыков начал жадно глотать, между тем как сынишка тянулся к нему и
старался своими ручонками достать до его все еще курчавых волос.
- Ну, что ж ты там делал? - спросил он, опять опускаясь на диван.
- Делал то, что чуть не задохся от хандры и от бездействия, - отвечал
Калинович, - и вот спасибо вам, что напечатали мой роман и дали мне
возможность хоть немножко взглянуть на божий свет.
При этих словах на лице Зыкова отразилось какое-то грустное чувство.
- Ты тут через генерала прислал к нам, - произнес он с усмешкою.
- Да, это знакомый моего знакомого, - отвечал Калинович, несколько
озадаченный этим замечанием.
- Дрянь же, брат, у твоего знакомого знакомые! - начал Зыков. - Это
семинарская выжига, действительный статский советник... с звездой... в
парике и выдает себя за любителя и покровителя русской литературы. Твою
повесть прислал он при бланке, этим, знаешь, отвратительно красивейшим
кантонистским почерком написанной: "что-де его превосходительство Федор
Федорыч свидетельствует свое почтение Павлу Николаичу и предлагает