естань! - заговорила
Настенька, подходя к нему. - Послушай, - продолжала она несколько
взволнованным голосом, - ты теперь едешь... ну, и поезжай: это тебе нужно...
Только ты должен прежде сделать мне предложение, чтоб я осталась твоей
невестой.
Холодный пот выступил на лбу Калиновича. "Нет, это не так легко
кончается, как мне казалось сначала!" - подумал он.
- Что ж? Сделаю ли я предложение, или нет, я думаю, это все равно, -
проговорил он.
- Равно?.. Как ты странно рассуждаешь!
- Решительно все равно, - повторил Калинович.
- А если это отца успокоит? Он скрывает, но его ужасно мучат наши
отношения. Когда ты уезжал к князю, он по целым часам сидел, задумавшись и
ни слова не говоря... когда это с ним бывало?.. Наконец, пощади и меня,
Жак!.. Теперь весь город называет меня развратной девчонкой, а тогда я буду
по крайней мере невестой твоей. Худа ли, хороша ли, но замуж за тебя выхожу.
Что мог против этого сказать Калинович? Но, с другой стороны,
требование Настеньки заставляло его сделать новый бесчестный поступок.
"Ну, - подумал он про себя, - обманывать, так обманывать, видно, до
конца!" - и проговорил:
- Если я действительно внушаю такое странное подозрение Петру Михайлычу
и если ты сама этого желаешь, так, дорожа здешним общественным мнением, я
готов исполнить эту пустую проформу.
Тон этого ответа оскорбил Настеньку.
- Ты точно не желаешь этого и как будто бы уступку делаешь! - сказала
она, вся уже вспыхнув.
Калинович обрадовался. Немногого в жизни желал он так, как желал в эту
минуту, чтоб Настенька вышла по обыкновению из себя и в порыве гнева сказала
ему, что после этого она не хочет быть ни невестой его, ни женой; но та
оскорбилась только на минуту, потому что просила сделать ей предложение
очень просто и естественно, вовсе не подозревая, чтоб это могло быть тяжело
или неприятно для любившего ее человека.
- Ты сегодня же должен поговорить с отцом, а то он будет беспокоиться о
твоем отъезде... Дядя тоже наговорил ему, - присовокупила она простодушно.
- Хорошо, - отвечал односложно Калинович, думая про себя: "Эта
несносная девчонка употребляет, кажется, все средства, чтоб сделать мой
отъезд в Петербург как можно труднее, и неужели она не понимает, что мне
нельзя на ней жениться? А если понимает и хочет взять это силой, так неужели
не знает, что это совершенно невозможно при моем характере?"
Кашель и голос Петра Михайлыча в кабинете прервал его размышления.
- Папаша проснулся; поди к нему и скажи, - сказала Настенька. Калинович
ничего уж не возразил, а встал и пошел. Ему, наконец, сделалось смешно его
положение, и он решился покориться всему безусловно. Петр Михайлыч
действительно встал и сидел в своем кресле в глубокой задумчивости.
Калинович сел напротив. Старик долго смотрел на него, не спуская глаз и
как бы желая наглядеться на него.
- Итак, Яков Васильич, вы едете от нас далеко и надолго! - проговорил
он с грустною улыбкою. Кроме Настеньки, ему и самому было тяжело расстаться
с Калиновичем - так он привык к нему.
- Да, - отвечал тот и потом, подумав, прибавил: - прежде отъезда моего
я желал бы поговорить с вами о довольно серьезном деле.
- Что такое? - спросил торопливо Петр Михайлыч.
- С самого приезда я был принят в вашем семействе, как родной, - начал
Калинович.
Настенька, подходя к нему. - Послушай, - продолжала она несколько
взволнованным голосом, - ты теперь едешь... ну, и поезжай: это тебе нужно...
Только ты должен прежде сделать мне предложение, чтоб я осталась твоей
невестой.
Холодный пот выступил на лбу Калиновича. "Нет, это не так легко
кончается, как мне казалось сначала!" - подумал он.
- Что ж? Сделаю ли я предложение, или нет, я думаю, это все равно, -
проговорил он.
- Равно?.. Как ты странно рассуждаешь!
- Решительно все равно, - повторил Калинович.
- А если это отца успокоит? Он скрывает, но его ужасно мучат наши
отношения. Когда ты уезжал к князю, он по целым часам сидел, задумавшись и
ни слова не говоря... когда это с ним бывало?.. Наконец, пощади и меня,
Жак!.. Теперь весь город называет меня развратной девчонкой, а тогда я буду
по крайней мере невестой твоей. Худа ли, хороша ли, но замуж за тебя выхожу.
Что мог против этого сказать Калинович? Но, с другой стороны,
требование Настеньки заставляло его сделать новый бесчестный поступок.
"Ну, - подумал он про себя, - обманывать, так обманывать, видно, до
конца!" - и проговорил:
- Если я действительно внушаю такое странное подозрение Петру Михайлычу
и если ты сама этого желаешь, так, дорожа здешним общественным мнением, я
готов исполнить эту пустую проформу.
Тон этого ответа оскорбил Настеньку.
- Ты точно не желаешь этого и как будто бы уступку делаешь! - сказала
она, вся уже вспыхнув.
Калинович обрадовался. Немногого в жизни желал он так, как желал в эту
минуту, чтоб Настенька вышла по обыкновению из себя и в порыве гнева сказала
ему, что после этого она не хочет быть ни невестой его, ни женой; но та
оскорбилась только на минуту, потому что просила сделать ей предложение
очень просто и естественно, вовсе не подозревая, чтоб это могло быть тяжело
или неприятно для любившего ее человека.
- Ты сегодня же должен поговорить с отцом, а то он будет беспокоиться о
твоем отъезде... Дядя тоже наговорил ему, - присовокупила она простодушно.
- Хорошо, - отвечал односложно Калинович, думая про себя: "Эта
несносная девчонка употребляет, кажется, все средства, чтоб сделать мой
отъезд в Петербург как можно труднее, и неужели она не понимает, что мне
нельзя на ней жениться? А если понимает и хочет взять это силой, так неужели
не знает, что это совершенно невозможно при моем характере?"
Кашель и голос Петра Михайлыча в кабинете прервал его размышления.
- Папаша проснулся; поди к нему и скажи, - сказала Настенька. Калинович
ничего уж не возразил, а встал и пошел. Ему, наконец, сделалось смешно его
положение, и он решился покориться всему безусловно. Петр Михайлыч
действительно встал и сидел в своем кресле в глубокой задумчивости.
Калинович сел напротив. Старик долго смотрел на него, не спуская глаз и
как бы желая наглядеться на него.
- Итак, Яков Васильич, вы едете от нас далеко и надолго! - проговорил
он с грустною улыбкою. Кроме Настеньки, ему и самому было тяжело расстаться
с Калиновичем - так он привык к нему.
- Да, - отвечал тот и потом, подумав, прибавил: - прежде отъезда моего
я желал бы поговорить с вами о довольно серьезном деле.
- Что такое? - спросил торопливо Петр Михайлыч.
- С самого приезда я был принят в вашем семействе, как родной, - начал
Калинович.