м отправился стулья там, что ли, передвигать али
тарелки перетирать; только глядь: ни квартального, ни шубы нет. "Ах,
говорит, согрешил!", а Шульгин между тем приезжает. Он ему в ноги: "Батюшка,
ваше превосходительство..." - "Ничего, говорит, братец: ты глуп, да и я не
умней тебя. Я уж, говорит, и записку получил", и показывает. Пишут ему:
"Благодарим покорно, ваше превосходительство, что вы к нашему рукаву вашу
шубу приставили", и больше ничего.
Судья опять улыбнулся и покачал головой.
- Шельма народ! - произнес он.
- Шельма! - подтвердил самодовольно рассказчик.
Калинович между тем выходил из себя, проклиная эту отвратительную
помещичью наклонность - рассказывать друг другу во всякий час дня и ночи
пошлейшие анекдоты о каких-нибудь мошенниках; но терпению его угрожало еще
продолжительное испытание: молодой Кадников тоже воспалился желанием
рассказать кое-что.
- Вот тоже на Лукина раз мошенники напали... - начал было он.
- Лукин был силач, - перебил его инвалидный начальник, гораздо более
любивший сам рассказывать, чем слушать. - Когда он был, сударь ты мой, на
корабле своем в Англии, - начал он... Что делал Лукин на корабле в Англии -
все слушатели очень хорошо знали, но поручик не стеснялся этим и продолжал:
- Выискался там один господин, тоже силач, и делает такое объявление:
"Сяду-де я, милостивые государи, на железное кресло и пускай, кто хочет,
бьет меня по щеке. Если я упаду - сто рублей плачу, а нет, так мне вдвое
того", и набрал он таким манером много денег. Только проходит раз мимо этого
места Лукин, спрашивает: что это такое? Ему говорят: "Ах, мусье, тебя-то мне
и надо!" Подходит сейчас к нему. "Держитесь, говорит, покрепче: я Лукин".
Ну, тот слыхал уж тоже, однако честь свою не теряет. "Ничего-с, говорит: я
сам тоже такой-то". - "Ладно", - говорит Лукин, засучил, знаете, немного
рукава, перекрестился по-нашему, по-христианскому, да как свистнет...
Батюшки мои, и барин наш, и кресла, и подмостки - все к черту вверх тормашки
полетело. Мало того, слышат, барин кричит благим матом. Что такое? Подходят:
глядь - вся челюсть на сторону сворочена. "Ничего", - говорит Лукин, взял
его, сердечного, опять за шиворот, трах его по другой стороне, сразу
поправил. "Ну, говорит, денег твоих мне не надо, только помни меня". -
"Буду, говорит, помнить, буду..."
- Это, значит, все-таки у Лукина сила в руках была, - подхватил
Кадников. Не имея удачи рассказать что-нибудь о мошенниках или силачах, он
решился по крайней мере похвастаться своей собственной силой и прибавил: - Я
вот тоже стул за переднюю ножку поднимаю.
- Ну, да ведь это какой тоже стул? Вот этакий не поднимете, - возразил
ему инвалидный начальник, указав глазами на довольно тяжелое кресло.
- Нет, подниму, - отвечал Кадников и, взяв кресло за ножку, напрягся,
сколько силы достало, покраснел, как вареный рак, и приподнял, но не
сдержал: кресло покачнулось так, что он едва остановил его, уперев в стену
над самой почти головой Калиновича.
Тот вышел окончательно из терпенья.
- Что ж это такое, господа? Когда будет конец? - воскликнул он.
- А мы думали, что вы давно спите, - сказал инвалидный начальник.
- Разве есть возможность спать, когда тут рассказывают какой-то вздор о
мошенниках и летают стулья над головой? - проговорил Калинович и повернулся
к ст
тарелки перетирать; только глядь: ни квартального, ни шубы нет. "Ах,
говорит, согрешил!", а Шульгин между тем приезжает. Он ему в ноги: "Батюшка,
ваше превосходительство..." - "Ничего, говорит, братец: ты глуп, да и я не
умней тебя. Я уж, говорит, и записку получил", и показывает. Пишут ему:
"Благодарим покорно, ваше превосходительство, что вы к нашему рукаву вашу
шубу приставили", и больше ничего.
Судья опять улыбнулся и покачал головой.
- Шельма народ! - произнес он.
- Шельма! - подтвердил самодовольно рассказчик.
Калинович между тем выходил из себя, проклиная эту отвратительную
помещичью наклонность - рассказывать друг другу во всякий час дня и ночи
пошлейшие анекдоты о каких-нибудь мошенниках; но терпению его угрожало еще
продолжительное испытание: молодой Кадников тоже воспалился желанием
рассказать кое-что.
- Вот тоже на Лукина раз мошенники напали... - начал было он.
- Лукин был силач, - перебил его инвалидный начальник, гораздо более
любивший сам рассказывать, чем слушать. - Когда он был, сударь ты мой, на
корабле своем в Англии, - начал он... Что делал Лукин на корабле в Англии -
все слушатели очень хорошо знали, но поручик не стеснялся этим и продолжал:
- Выискался там один господин, тоже силач, и делает такое объявление:
"Сяду-де я, милостивые государи, на железное кресло и пускай, кто хочет,
бьет меня по щеке. Если я упаду - сто рублей плачу, а нет, так мне вдвое
того", и набрал он таким манером много денег. Только проходит раз мимо этого
места Лукин, спрашивает: что это такое? Ему говорят: "Ах, мусье, тебя-то мне
и надо!" Подходит сейчас к нему. "Держитесь, говорит, покрепче: я Лукин".
Ну, тот слыхал уж тоже, однако честь свою не теряет. "Ничего-с, говорит: я
сам тоже такой-то". - "Ладно", - говорит Лукин, засучил, знаете, немного
рукава, перекрестился по-нашему, по-христианскому, да как свистнет...
Батюшки мои, и барин наш, и кресла, и подмостки - все к черту вверх тормашки
полетело. Мало того, слышат, барин кричит благим матом. Что такое? Подходят:
глядь - вся челюсть на сторону сворочена. "Ничего", - говорит Лукин, взял
его, сердечного, опять за шиворот, трах его по другой стороне, сразу
поправил. "Ну, говорит, денег твоих мне не надо, только помни меня". -
"Буду, говорит, помнить, буду..."
- Это, значит, все-таки у Лукина сила в руках была, - подхватил
Кадников. Не имея удачи рассказать что-нибудь о мошенниках или силачах, он
решился по крайней мере похвастаться своей собственной силой и прибавил: - Я
вот тоже стул за переднюю ножку поднимаю.
- Ну, да ведь это какой тоже стул? Вот этакий не поднимете, - возразил
ему инвалидный начальник, указав глазами на довольно тяжелое кресло.
- Нет, подниму, - отвечал Кадников и, взяв кресло за ножку, напрягся,
сколько силы достало, покраснел, как вареный рак, и приподнял, но не
сдержал: кресло покачнулось так, что он едва остановил его, уперев в стену
над самой почти головой Калиновича.
Тот вышел окончательно из терпенья.
- Что ж это такое, господа? Когда будет конец? - воскликнул он.
- А мы думали, что вы давно спите, - сказал инвалидный начальник.
- Разве есть возможность спать, когда тут рассказывают какой-то вздор о
мошенниках и летают стулья над головой? - проговорил Калинович и повернулся
к ст