ше
заниматься-с.
Мы принялись. Иосаф начал с невозмутимым вниманием скандовать стихи,
потом разбивал их на предложения, отыскивал подлежащее, сказуемое. Перевод
он писал аккуратнейшим почерком, раза два принимался для этого чинить перо,
прописывал сполна каждое слово и ставил все грамматические знаки.
"Что это, - думал я, глядя на него, - какой умный малый и не понимает,
что такое любовь!"
- Вы, Ферапонтов, конечно, в университет поступите? - спросил я его
вслух.
- Нет, где же-с! Я состояния не имею.
- Да вам только доехать до Москвы, а там вас сейчас же примут на казну.
- Нет-с, невозможно это... Я несмелый такой! Где мне! - отвечал он и
вздохнул.
Вскоре после этого времени с ним случилась по гимназии новая беда.
Приятель его Мучеников, и с виду, как мы знаем, довольно суровый, имел при
этом решительно какие-то кровожадные наклонности. Не проходило почти ни
одной на площади казни, на которой бы он не присутствовал, и обыкновенно
стоял, молодцевато подбоченившись рукой, и с каким-то особенным
удовольствием прислушивался, как стонал преступник. Во всех кулачных боях
между фабричными он непременно участвовал и нередко возвращался оттуда с
сильно помятыми боками, но всегда очень довольный. Любимой его прогулкой
было ходить на городскую скотобойню и наблюдать там, как убивали скотину.
Говорят даже, он иногда сам выпрашивал у мясников топор и собственными
руками убивал огромнейших быков.
Не имея, вероятно, долгое время подобных развлечений, он придумал новую
штуку: был в гимназии некто маленький и ужасно паршивый гимназистик
Красноперов, который, чтобы как-нибудь отбиться от учения, вдруг вздумал
притвориться немым: его и упрашивали и лечили; но он показывал только знаки
руками, делал гримасы, как бы усиливаясь говорить, но не произносил ни
одного звука. Мучеников все это намотал себе на ус и раз, когда они по
обыкновению проходили по бульвару с Иосафом домой, впереди их шел именно
этот самый гимназистик, очень печальная фигурка, в дырявой шинельке и с
сумкой через плечо; но ничто это не тронуло Мученикова.
- Попытаем его! - сказал он вдруг Иосафу, сделав знак глазами.
- Ну нет, что! - отозвался было тот сначала.
- Право, попробуем... - проговорил Мучеников.
Иосаф отвечал на это одной уже только улыбкой, и Мучеников, понагнав
Красноперова, стал его приманивать.
- Поди-ка сюда, поди: я тебе пряничка дам! - говорил он, и когда тот,
не совсем доверчиво, подошел, он схватил его за шивороток, повернул у себя
на колене и, велев Иосафу нарвать тут же растущей крапивы, насовал ее
бедному немому за пазуху, под рубашонку, в штанишки, в сапоги, а потом начал
его щекотать. Тот закорчился, зашевелился, крапива принялась его жечь во
всевозможных местах. Сначала он визжал только на целый бульвар, наконец не
вытерпел, заговорил и забранился.
- А! Так ты, бестия, не немой... говоришь! - проговорил Мучеников и
затем, дав своей жертве еще несколько шлепков в зад, отпустил.
Несчастный мальчик, забыв всякую немоту, прибежал к отцу и все
рассказал. Тот поехал к директору. Мученикова сейчас же исключили из
гимназии, а Иосаф спасся только тем, что был первым учеником. Его, однако,
сменили из старших и записали на черную доску.
- Зачем вы это сделали? - спросил я его однажды.
Ферапонтов покра
заниматься-с.
Мы принялись. Иосаф начал с невозмутимым вниманием скандовать стихи,
потом разбивал их на предложения, отыскивал подлежащее, сказуемое. Перевод
он писал аккуратнейшим почерком, раза два принимался для этого чинить перо,
прописывал сполна каждое слово и ставил все грамматические знаки.
"Что это, - думал я, глядя на него, - какой умный малый и не понимает,
что такое любовь!"
- Вы, Ферапонтов, конечно, в университет поступите? - спросил я его
вслух.
- Нет, где же-с! Я состояния не имею.
- Да вам только доехать до Москвы, а там вас сейчас же примут на казну.
- Нет-с, невозможно это... Я несмелый такой! Где мне! - отвечал он и
вздохнул.
Вскоре после этого времени с ним случилась по гимназии новая беда.
Приятель его Мучеников, и с виду, как мы знаем, довольно суровый, имел при
этом решительно какие-то кровожадные наклонности. Не проходило почти ни
одной на площади казни, на которой бы он не присутствовал, и обыкновенно
стоял, молодцевато подбоченившись рукой, и с каким-то особенным
удовольствием прислушивался, как стонал преступник. Во всех кулачных боях
между фабричными он непременно участвовал и нередко возвращался оттуда с
сильно помятыми боками, но всегда очень довольный. Любимой его прогулкой
было ходить на городскую скотобойню и наблюдать там, как убивали скотину.
Говорят даже, он иногда сам выпрашивал у мясников топор и собственными
руками убивал огромнейших быков.
Не имея, вероятно, долгое время подобных развлечений, он придумал новую
штуку: был в гимназии некто маленький и ужасно паршивый гимназистик
Красноперов, который, чтобы как-нибудь отбиться от учения, вдруг вздумал
притвориться немым: его и упрашивали и лечили; но он показывал только знаки
руками, делал гримасы, как бы усиливаясь говорить, но не произносил ни
одного звука. Мучеников все это намотал себе на ус и раз, когда они по
обыкновению проходили по бульвару с Иосафом домой, впереди их шел именно
этот самый гимназистик, очень печальная фигурка, в дырявой шинельке и с
сумкой через плечо; но ничто это не тронуло Мученикова.
- Попытаем его! - сказал он вдруг Иосафу, сделав знак глазами.
- Ну нет, что! - отозвался было тот сначала.
- Право, попробуем... - проговорил Мучеников.
Иосаф отвечал на это одной уже только улыбкой, и Мучеников, понагнав
Красноперова, стал его приманивать.
- Поди-ка сюда, поди: я тебе пряничка дам! - говорил он, и когда тот,
не совсем доверчиво, подошел, он схватил его за шивороток, повернул у себя
на колене и, велев Иосафу нарвать тут же растущей крапивы, насовал ее
бедному немому за пазуху, под рубашонку, в штанишки, в сапоги, а потом начал
его щекотать. Тот закорчился, зашевелился, крапива принялась его жечь во
всевозможных местах. Сначала он визжал только на целый бульвар, наконец не
вытерпел, заговорил и забранился.
- А! Так ты, бестия, не немой... говоришь! - проговорил Мучеников и
затем, дав своей жертве еще несколько шлепков в зад, отпустил.
Несчастный мальчик, забыв всякую немоту, прибежал к отцу и все
рассказал. Тот поехал к директору. Мученикова сейчас же исключили из
гимназии, а Иосаф спасся только тем, что был первым учеником. Его, однако,
сменили из старших и записали на черную доску.
- Зачем вы это сделали? - спросил я его однажды.
Ферапонтов покра