ли нас обвинят,
собственно за это указание, в педантизме, в рутинизме, узком морализме или
просто в pruderie*, то поступят несправедливо: побуждения наши другие, они
совершенно искренние и основаны на непосредственном впечатлении, а не
придуманы при написании этой статейки. Теперь самое указание: нам кажется, -
нет, более, мы убеждены, что всякий не совсем, не дотла испорченный человек,
сохранивший хоть сколько-нибудь душевной чистоты, в особенности обладающий
некоторым художественным тактом, то есть просто порядочностию в образе
мыслей, в окончательном результате непременно оскорбляется тем, что г.Авдеев
так бесцеремонно распоряжается телом непорочной женщины из единственного
побуждения оправдать свою мозговую выдумку. Талантливый писатель, хоть с
небольшою искрою того огонька в сердце, который когда-то называли
божественным, этого бы не сделал. Оговариваемся еще раз: нам казалось диким,
странным, когда подобный упрек делали г.Тургеневу за его Елену{564}, нам
показалось бы еще страннее, именно страннее, если бы такой упрек был сделан
г.Достоевскому за его Наташу, в его новом романе, хотя мы прочитали пока
одну только его часть ("Униженные и оскорбленные". "Время". Январская
книжка), - и мы не только оговариваемся этими примерами, но приводим их
именно в доказательство нашего мнения, что тот же самый упрек по отношению к
г.Авдееву совершенно справедлив и заслужен. Непорочность - существует, в
этом нет никакого сомнения; существует и противоположное ему качество:
г.Авдеев эти качества смешивает, смешивает, может быть, потому, что он
берется выражать свои мнения в несвойственной ему форме, - в романе, может
быть, в романе только и смешивает. Он знает, что бывают случаи убийства, за
которые не судят и не ссылают; он слышал, может быть, о том судебном случае,
в котором отец, убивший при известных смягчающих обстоятельствах
обольстителя своей дочери, оправдался на английском суде такою защитительною
речью: "Убить-то я его убил, но я жалею не об этом; мне жаль, что я не могу
убить его двадцать раз"; но г.Авдеев думает, будто английский суд оправдал
этого убийцу из одной только потачки, и что и другие суды во всех подобных
случаях руководятся тоже одною потачкой, а не строгим правосудием.
Вследствие такого неправильного взгляда (мы судим по роману) г.Авдеев не
дает и своей Наташе другого оправдания, кроме потачки, исключительно и
единственно одной только потачки: любовный и семейный кодекс г.Авдеева -
терпимость, в нехорошем значении этого слова. Этим, конечно, объясняется,
почему роман г.Авдеева имеет завидную долю нравиться столь многим
читательницам; в этом, между прочим, заключается и причина того, отчего
лучшие из читательниц (мы потому говорим лучшие, что нет ничего столь
хорошего, что не предполагало бы еще лучшего), ищущие полноправности, но
пренебрегающие обидным снисхождением, почитают роман г.Авдеева
приближающимся к памфлету.
______________
* показной добродетельности (франц.).
ПРИМЕЧАНИЯ
ПОДВОДНЫЙ КАМЕНЬ
Статья впервые напечатана в "Библиотеке для чтения", 1861, No 2
(февраль). Она представляет собою первую программную редакционную статью
Писемского после перехода журнала под его единоличную редакцию в ноябре 1860
года. Ввид
собственно за это указание, в педантизме, в рутинизме, узком морализме или
просто в pruderie*, то поступят несправедливо: побуждения наши другие, они
совершенно искренние и основаны на непосредственном впечатлении, а не
придуманы при написании этой статейки. Теперь самое указание: нам кажется, -
нет, более, мы убеждены, что всякий не совсем, не дотла испорченный человек,
сохранивший хоть сколько-нибудь душевной чистоты, в особенности обладающий
некоторым художественным тактом, то есть просто порядочностию в образе
мыслей, в окончательном результате непременно оскорбляется тем, что г.Авдеев
так бесцеремонно распоряжается телом непорочной женщины из единственного
побуждения оправдать свою мозговую выдумку. Талантливый писатель, хоть с
небольшою искрою того огонька в сердце, который когда-то называли
божественным, этого бы не сделал. Оговариваемся еще раз: нам казалось диким,
странным, когда подобный упрек делали г.Тургеневу за его Елену{564}, нам
показалось бы еще страннее, именно страннее, если бы такой упрек был сделан
г.Достоевскому за его Наташу, в его новом романе, хотя мы прочитали пока
одну только его часть ("Униженные и оскорбленные". "Время". Январская
книжка), - и мы не только оговариваемся этими примерами, но приводим их
именно в доказательство нашего мнения, что тот же самый упрек по отношению к
г.Авдееву совершенно справедлив и заслужен. Непорочность - существует, в
этом нет никакого сомнения; существует и противоположное ему качество:
г.Авдеев эти качества смешивает, смешивает, может быть, потому, что он
берется выражать свои мнения в несвойственной ему форме, - в романе, может
быть, в романе только и смешивает. Он знает, что бывают случаи убийства, за
которые не судят и не ссылают; он слышал, может быть, о том судебном случае,
в котором отец, убивший при известных смягчающих обстоятельствах
обольстителя своей дочери, оправдался на английском суде такою защитительною
речью: "Убить-то я его убил, но я жалею не об этом; мне жаль, что я не могу
убить его двадцать раз"; но г.Авдеев думает, будто английский суд оправдал
этого убийцу из одной только потачки, и что и другие суды во всех подобных
случаях руководятся тоже одною потачкой, а не строгим правосудием.
Вследствие такого неправильного взгляда (мы судим по роману) г.Авдеев не
дает и своей Наташе другого оправдания, кроме потачки, исключительно и
единственно одной только потачки: любовный и семейный кодекс г.Авдеева -
терпимость, в нехорошем значении этого слова. Этим, конечно, объясняется,
почему роман г.Авдеева имеет завидную долю нравиться столь многим
читательницам; в этом, между прочим, заключается и причина того, отчего
лучшие из читательниц (мы потому говорим лучшие, что нет ничего столь
хорошего, что не предполагало бы еще лучшего), ищущие полноправности, но
пренебрегающие обидным снисхождением, почитают роман г.Авдеева
приближающимся к памфлету.
______________
* показной добродетельности (франц.).
ПРИМЕЧАНИЯ
ПОДВОДНЫЙ КАМЕНЬ
Статья впервые напечатана в "Библиотеке для чтения", 1861, No 2
(февраль). Она представляет собою первую программную редакционную статью
Писемского после перехода журнала под его единоличную редакцию в ноябре 1860
года. Ввид