в работники пьянчужку-недоимщика, Михайло Евплов брал его
к себе и уж выжимал из него коку с соком, приходила ли нужда в деньгах,
прямо брали их взаймы у Михайла Евплова, нужно ли было отправить рекрутство,
подать ревизские сказки{523}, Михайло Евплов ехал, хлопотал, исполнял все
это аккуратнейшим образом, не получая себе за то никакого возмездия, а,
напротив того, платя чуть ли еще не в полтора раза более против других
оброка. На этот раз вслед за ним" вошел сын его Тимка, совсем рабочий малый,
лет двадцати двух, подслеповатый, нескладный, словно из какого-нибудь
сучковатого дерева сделанный, и с год перед тем только что женившийся.
Батька, говорят, лет еще с десяти начал заставлять его бить скотину и теперь
постоянно мормя-морил на работе. Войдя в комнату, Тимка прямо, не поднимая
ни головы, ни глаз, как-то механически поклонился матушке в ноги. Та
потупилась и повела только рукою, желая тем показать, чтобы он этого не
делал. Тимофей перешел и поклонился отцу в ноги. Тот отвернулся от него и
окончательно закинул глаза на потолок.
- Что, поучили? - спросил он несколько дрожащим голосом.
Тимофей ничего не отвечал, а молча отошел и встал несколько поодаль от
батьки.
- Поучили, кажется, хорошо... Не знаю только, поймет ли то, -
проговорил Михайло Евплов грустным тоном.
- Это за то тебе, - продолжал покойный батюшка (голос его не переставал
дрожать), - за то, что не смей поднимать руки на отца. Не прав он, бог с
него спросит, а не ты...
Михайло Евплов вздохнул на всю комнату.
- Мало они что-то это разумеют, в каждом пустяке только и ладят, что
нельзя ли как отцу горло переесть... - сказал он и еще грустнее склонил
голову на сторону.
- Ну, Михайло Евплов! - вмешалась в разговор уж матушка. - Трудно тоже,
как и тебя посудить? Старший сын у тебя охотой в солдаты пошел, второй
спился да головой вершил, наконец, и с третьим то же выходит?
На последних словах она развела в недоумении руками.
Лицо Михайла Евплова сделалось окончательно умиленным.
- Ай, матушка, Авдотья Алексеевна! - воскликнул он почти плачущим
голосом. - На все тоже божья власть есть: кто в детях находит утешение, а
кто и печали... Вы сами имеете дитя: как знать, худ ли, хорош ли он супротив
вас будет.
Матушка вспыхнула.
- Ну, мое дитя ты привел тут напрасно... совершенно напрасно! - сказала
она и сердито понюхала табаку.
Михайло Евплов тоже сконфузился, видя, что, не думая и не желая того,
он проврался.
- Это точно что-с... - проговорил он и переступил с ноги на ногу.
- Ежели ты опять то же будешь делать, опять тебе то же будет!.. -
обратился покойный отец снова к парню, гораздо уже подобрее, но все еще,
видно, желая втолковать ему, что он виноват.
Парень пораспустился.
- Мне бы, бачка Филат Гаврилыч, в раздел охота идти-с! - произнес он
каким-то необыкновенно наивным голосом.
Все мускулы в лице отца подернуло. Я видел, что он страшно вспылил.
- Не позволят вам того! - больше прошипел он, чем проговорил, между тем
как щеки и губы его дрожали. - Казенным крестьянам велят делиться? Велят? -
спрашивал он, обращая на парня страшный взгляд.
Михайло Евплов грустно усмехнулся.
- Да прикажите, пускай попробуют... Мякины-то отродясь не едали, а тут,
может, и отведают... Теперь какой-нибудь овинишко в двадцать снопов с своей
к себе и уж выжимал из него коку с соком, приходила ли нужда в деньгах,
прямо брали их взаймы у Михайла Евплова, нужно ли было отправить рекрутство,
подать ревизские сказки{523}, Михайло Евплов ехал, хлопотал, исполнял все
это аккуратнейшим образом, не получая себе за то никакого возмездия, а,
напротив того, платя чуть ли еще не в полтора раза более против других
оброка. На этот раз вслед за ним" вошел сын его Тимка, совсем рабочий малый,
лет двадцати двух, подслеповатый, нескладный, словно из какого-нибудь
сучковатого дерева сделанный, и с год перед тем только что женившийся.
Батька, говорят, лет еще с десяти начал заставлять его бить скотину и теперь
постоянно мормя-морил на работе. Войдя в комнату, Тимка прямо, не поднимая
ни головы, ни глаз, как-то механически поклонился матушке в ноги. Та
потупилась и повела только рукою, желая тем показать, чтобы он этого не
делал. Тимофей перешел и поклонился отцу в ноги. Тот отвернулся от него и
окончательно закинул глаза на потолок.
- Что, поучили? - спросил он несколько дрожащим голосом.
Тимофей ничего не отвечал, а молча отошел и встал несколько поодаль от
батьки.
- Поучили, кажется, хорошо... Не знаю только, поймет ли то, -
проговорил Михайло Евплов грустным тоном.
- Это за то тебе, - продолжал покойный батюшка (голос его не переставал
дрожать), - за то, что не смей поднимать руки на отца. Не прав он, бог с
него спросит, а не ты...
Михайло Евплов вздохнул на всю комнату.
- Мало они что-то это разумеют, в каждом пустяке только и ладят, что
нельзя ли как отцу горло переесть... - сказал он и еще грустнее склонил
голову на сторону.
- Ну, Михайло Евплов! - вмешалась в разговор уж матушка. - Трудно тоже,
как и тебя посудить? Старший сын у тебя охотой в солдаты пошел, второй
спился да головой вершил, наконец, и с третьим то же выходит?
На последних словах она развела в недоумении руками.
Лицо Михайла Евплова сделалось окончательно умиленным.
- Ай, матушка, Авдотья Алексеевна! - воскликнул он почти плачущим
голосом. - На все тоже божья власть есть: кто в детях находит утешение, а
кто и печали... Вы сами имеете дитя: как знать, худ ли, хорош ли он супротив
вас будет.
Матушка вспыхнула.
- Ну, мое дитя ты привел тут напрасно... совершенно напрасно! - сказала
она и сердито понюхала табаку.
Михайло Евплов тоже сконфузился, видя, что, не думая и не желая того,
он проврался.
- Это точно что-с... - проговорил он и переступил с ноги на ногу.
- Ежели ты опять то же будешь делать, опять тебе то же будет!.. -
обратился покойный отец снова к парню, гораздо уже подобрее, но все еще,
видно, желая втолковать ему, что он виноват.
Парень пораспустился.
- Мне бы, бачка Филат Гаврилыч, в раздел охота идти-с! - произнес он
каким-то необыкновенно наивным голосом.
Все мускулы в лице отца подернуло. Я видел, что он страшно вспылил.
- Не позволят вам того! - больше прошипел он, чем проговорил, между тем
как щеки и губы его дрожали. - Казенным крестьянам велят делиться? Велят? -
спрашивал он, обращая на парня страшный взгляд.
Михайло Евплов грустно усмехнулся.
- Да прикажите, пускай попробуют... Мякины-то отродясь не едали, а тут,
может, и отведают... Теперь какой-нибудь овинишко в двадцать снопов с своей