платки, помада самолучшие; пожалуйте сюда,
господин, сделайте милость, пожалуйте сюда!" - говорил охотник, встав и
представляя, как купцы зазывают в лавку, - плутовать, народ, значит,
обманывать, - не хочу! Володька Топорков пьяница, но плутом вот этаким не
бывал, - воскликнул он, указывая одною рукою на дедушку, а другой на
возвращающегося хозяина, который смиренно подал ему торбан. - Мы у Мясницких
ворот в трактире жили, - продолжал он, - там наверху, в собачьей конуре,
ничего - играть можем, а уж плутовать не станем, - шалишь! А сыграть -
сыграем, - заключил он и действительно взял несколько ловких аккордов, а
потом, пожимая плечами, запел осиплым голосом:
Куманек, побывай у меня,
Разголубчик, побывай у меня!
Что ж такое, побывать у тебя,
У тебя, кума, вороты скрипучи,
Скрипучи, пучи, пучи, пучи, пучи
- Ну, паря, хороша песня, эку выучил! У нас пьяный мужик лучше того
споет, - отозвалась Грачиха.
- Погоди, постой, слушай - произнес мрачно Топорков и потом опять,
сделав несколько аккордов, запел:
Из Москвы я прибыл в Питер,
Все по собственным делам,
Шел по Невскому проспекту
Сам с перчаткой рассуждал,
Что за чудная столица,
Расприкрасный Питембург.
- Хорошо? - спросил Топорков, остановясь.
- Нет, и это нехорошо, на балалайке хорошо играешь, а поешь нескладно!
- отвечала Грачиха.
- Постой, садись около меня, - проговорил гуляка и, взяв Грачиху за
руку, посадил рядом с собой. - Слушай, - произнес он и начал заунывным
тоном:
Туманы седые плывут
К облакам,
Пастушки младые спешат
К пастушкам.{430}
Но эта песня уж, кажется, и самому Топоркову не понравилась; по крайней
мере он встал, подал с пренебрежением торбан хозяину и, обратившись ко мне,
сказал:
- Позвольте на тиатре разыграть?
И потом, не дожидаясь ответа, снова встал в позу трагиков и начал:
Спи, стая псов!
Спи сном непробудным до страшного суда,
Тогда воскресни и прямо в ад, изменники,
И бог на русскую державу ополчился!
Он попустил холопей нечестивых
Торжествовать над русскою землей.
Говоря последние слова, Топорков опять указал на деда своего и на
хозяина.
- Эк его благует, словно леший, - заметила Грачиха, покачав только
головой.
Топорков посмотрел на нее мрачно, опустился на скамейку около бабушки и
положил к ней голову на плечо, потом, как бы вспомнив что-то, ударил себя по
лбу и проговорил, как бы больше сам с собой:
- Где мои деньги? Кто мне смеет водки не давать?
- Батюшка, Володюшка, тебе вредно, - говорила старуха, приглаживая
растрепанные волосы внука. - Деньги твои у меня, да я тебе не даю, тебе на
службе пригодятся.
- Бабушка! Не у тебя деньги! - воскликнул Топорков. - Я знаю, у кого
деньги, ну, бог с ним! Меня продали, бог с ним. Иосифа братья тоже продали,
бог с ним. Не надо мне денег! - заключил гуляка и потом, ударив себя в
грудь, запел:
Русской грудью и душою
Служит богу и царям.
Кроток в мире, но средь бою
Страшен, пагубен врагам.
господин, сделайте милость, пожалуйте сюда!" - говорил охотник, встав и
представляя, как купцы зазывают в лавку, - плутовать, народ, значит,
обманывать, - не хочу! Володька Топорков пьяница, но плутом вот этаким не
бывал, - воскликнул он, указывая одною рукою на дедушку, а другой на
возвращающегося хозяина, который смиренно подал ему торбан. - Мы у Мясницких
ворот в трактире жили, - продолжал он, - там наверху, в собачьей конуре,
ничего - играть можем, а уж плутовать не станем, - шалишь! А сыграть -
сыграем, - заключил он и действительно взял несколько ловких аккордов, а
потом, пожимая плечами, запел осиплым голосом:
Куманек, побывай у меня,
Разголубчик, побывай у меня!
Что ж такое, побывать у тебя,
У тебя, кума, вороты скрипучи,
Скрипучи, пучи, пучи, пучи, пучи
- Ну, паря, хороша песня, эку выучил! У нас пьяный мужик лучше того
споет, - отозвалась Грачиха.
- Погоди, постой, слушай - произнес мрачно Топорков и потом опять,
сделав несколько аккордов, запел:
Из Москвы я прибыл в Питер,
Все по собственным делам,
Шел по Невскому проспекту
Сам с перчаткой рассуждал,
Что за чудная столица,
Расприкрасный Питембург.
- Хорошо? - спросил Топорков, остановясь.
- Нет, и это нехорошо, на балалайке хорошо играешь, а поешь нескладно!
- отвечала Грачиха.
- Постой, садись около меня, - проговорил гуляка и, взяв Грачиху за
руку, посадил рядом с собой. - Слушай, - произнес он и начал заунывным
тоном:
Туманы седые плывут
К облакам,
Пастушки младые спешат
К пастушкам.{430}
Но эта песня уж, кажется, и самому Топоркову не понравилась; по крайней
мере он встал, подал с пренебрежением торбан хозяину и, обратившись ко мне,
сказал:
- Позвольте на тиатре разыграть?
И потом, не дожидаясь ответа, снова встал в позу трагиков и начал:
Спи, стая псов!
Спи сном непробудным до страшного суда,
Тогда воскресни и прямо в ад, изменники,
И бог на русскую державу ополчился!
Он попустил холопей нечестивых
Торжествовать над русскою землей.
Говоря последние слова, Топорков опять указал на деда своего и на
хозяина.
- Эк его благует, словно леший, - заметила Грачиха, покачав только
головой.
Топорков посмотрел на нее мрачно, опустился на скамейку около бабушки и
положил к ней голову на плечо, потом, как бы вспомнив что-то, ударил себя по
лбу и проговорил, как бы больше сам с собой:
- Где мои деньги? Кто мне смеет водки не давать?
- Батюшка, Володюшка, тебе вредно, - говорила старуха, приглаживая
растрепанные волосы внука. - Деньги твои у меня, да я тебе не даю, тебе на
службе пригодятся.
- Бабушка! Не у тебя деньги! - воскликнул Топорков. - Я знаю, у кого
деньги, ну, бог с ним! Меня продали, бог с ним. Иосифа братья тоже продали,
бог с ним. Не надо мне денег! - заключил гуляка и потом, ударив себя в
грудь, запел:
Русской грудью и душою
Служит богу и царям.
Кроток в мире, но средь бою
Страшен, пагубен врагам.