дерн, а между тем пшеница родится самвосемьдесят.
Припоминая кровавые труды наших северных мужиков, я невольно подумал: "Что
бы они сделали на этой почве? Или, может быть, так же бы обленились, как
ленив и здешний туземец?"
Подъезжая к монастырю, мы увидели бедно одетую толпу народа с
музыкантами, которые при нашем приближении заиграли на зурнах, заколотили в
барабаны. Напрасно я старался в этих оглушительных звуках уловить хоть
какое-нибудь сочетание - каждый, кажется, выколачивал и выигрывал, что ему
вздумалось и захотелось. Утешив нас музыкой, старшие из народа предложили
видеть их пляску. Для этого один из музыкантов снял с себя верхний кафтан,
сапоги и пошел выхаживать, складывая руки, нагибая голову и закатывая глаза,
а между тем музыканты старались, насколько хватало сил, особенно зурнисты, у
которых от напряжения лица были красные и глаза налились кровью. Окружающая
толпа народа принимала, в свою очередь, тоже немалое участие: кто
прихлопывал в ладоши, кто прикрикивал, и вообще приветствовали нас с самым
неподдельным и искренним радушием. Мне объяснили, что все это татары, хоть
они совершенно не похожи на татар астраханских: горский лезгинский характер
ярко отпечатывается и в одежде, и в стройном складе тела, и в каком-то
благородном и воинственном выражении лица.
В монастырских воротах нас встретили двое индийских отшельников,
желтолицых, худых и босиком. Один из них уже несколько лет исполняет
положенный на себя обет нечесания волос, и потому можно судить, в каком
положении была его голова; другой тоже, кажется, не чешется, но уж так, без
искуса.
В центре монастырской площадки стоял главный жертвенник - что-то вроде
каменной, на четырех столбах беседки. Один из индийцев принялся зажигать
огни. Сначала он бросил огня на пол беседки, и пламя вспыхнуло, потом поднес
на длинных шестах огня к верхушкам столбов - и те запылали. Но, кроме того,
нам хотелось еще видеть их богослужение; оказалось, что это довольно
нетрудно. Отрекшиеся от мира подвижники в надежде получить какой-нибудь
рубль серебра совершают обыкновенно свои священнодействия для всякого
путешественника, в какое угодно время и насколько тому желается. Мы вошли в
их моленную. Это была небольшая комната с купольным сводом; в одном углу ее
помещался жертвенник, на котором стояли колокольчик, раковины, вода в
чашечке и медные истуканчики. Я взял одного из них и спросил индийца, что он
изображает. "Баба-Адам", - отвечал он. "А другой?" "Абель", - отвечал он. "А
этот, третий?" "Дьявол!". Словом, пустынножитель, не зная сам хорошенько,
болтал мне, что только пришло ему в голову. Свое молебствие индусы совершают
обыкновенно нагие, но с нами были дамы, и потому им запретили выполнение
этих подробностей, и они начали с того, что в нескольких местах зажгли
проведенный в трубочки газ; один из индусов сел на корточки перед
жертвенником, что-то зачитал, потом покадил, кажется, кипарисом, позвонил в
колокольчик, а другой, нечесаный, стоя у стены и понурив голову, бил в
тарелочки. В моленной между тем была невыносимая жара и какой-то удушающий
серный запах.
- Будет! - сказал, махнув рукою, уездный начальник, сам задыхавшийся и
заметивший, что все мы, посетители, побледнели до обморока.
Индийцы остановились и пошли нас обходить, поднося на маленьком
блюдечк
Припоминая кровавые труды наших северных мужиков, я невольно подумал: "Что
бы они сделали на этой почве? Или, может быть, так же бы обленились, как
ленив и здешний туземец?"
Подъезжая к монастырю, мы увидели бедно одетую толпу народа с
музыкантами, которые при нашем приближении заиграли на зурнах, заколотили в
барабаны. Напрасно я старался в этих оглушительных звуках уловить хоть
какое-нибудь сочетание - каждый, кажется, выколачивал и выигрывал, что ему
вздумалось и захотелось. Утешив нас музыкой, старшие из народа предложили
видеть их пляску. Для этого один из музыкантов снял с себя верхний кафтан,
сапоги и пошел выхаживать, складывая руки, нагибая голову и закатывая глаза,
а между тем музыканты старались, насколько хватало сил, особенно зурнисты, у
которых от напряжения лица были красные и глаза налились кровью. Окружающая
толпа народа принимала, в свою очередь, тоже немалое участие: кто
прихлопывал в ладоши, кто прикрикивал, и вообще приветствовали нас с самым
неподдельным и искренним радушием. Мне объяснили, что все это татары, хоть
они совершенно не похожи на татар астраханских: горский лезгинский характер
ярко отпечатывается и в одежде, и в стройном складе тела, и в каком-то
благородном и воинственном выражении лица.
В монастырских воротах нас встретили двое индийских отшельников,
желтолицых, худых и босиком. Один из них уже несколько лет исполняет
положенный на себя обет нечесания волос, и потому можно судить, в каком
положении была его голова; другой тоже, кажется, не чешется, но уж так, без
искуса.
В центре монастырской площадки стоял главный жертвенник - что-то вроде
каменной, на четырех столбах беседки. Один из индийцев принялся зажигать
огни. Сначала он бросил огня на пол беседки, и пламя вспыхнуло, потом поднес
на длинных шестах огня к верхушкам столбов - и те запылали. Но, кроме того,
нам хотелось еще видеть их богослужение; оказалось, что это довольно
нетрудно. Отрекшиеся от мира подвижники в надежде получить какой-нибудь
рубль серебра совершают обыкновенно свои священнодействия для всякого
путешественника, в какое угодно время и насколько тому желается. Мы вошли в
их моленную. Это была небольшая комната с купольным сводом; в одном углу ее
помещался жертвенник, на котором стояли колокольчик, раковины, вода в
чашечке и медные истуканчики. Я взял одного из них и спросил индийца, что он
изображает. "Баба-Адам", - отвечал он. "А другой?" "Абель", - отвечал он. "А
этот, третий?" "Дьявол!". Словом, пустынножитель, не зная сам хорошенько,
болтал мне, что только пришло ему в голову. Свое молебствие индусы совершают
обыкновенно нагие, но с нами были дамы, и потому им запретили выполнение
этих подробностей, и они начали с того, что в нескольких местах зажгли
проведенный в трубочки газ; один из индусов сел на корточки перед
жертвенником, что-то зачитал, потом покадил, кажется, кипарисом, позвонил в
колокольчик, а другой, нечесаный, стоя у стены и понурив голову, бил в
тарелочки. В моленной между тем была невыносимая жара и какой-то удушающий
серный запах.
- Будет! - сказал, махнув рукою, уездный начальник, сам задыхавшийся и
заметивший, что все мы, посетители, побледнели до обморока.
Индийцы остановились и пошли нас обходить, поднося на маленьком
блюдечк