апутанное именье, из
которого она желала бы продать лес и мельницу, и вот именно по этому
предмету поручила мне обратиться к вам.
- Ко мне? - спросил Гаврилов, как бы несколько удивленный.
- Да-с, продать она готова весьма дешево, и с ее стороны единственное
условие, чтобы деньги доставить ей теперь же, а купчую получить после, когда
именье будет очищено по Приказу.
- Но что же меня удостоверит, что именье будет очищено? - сказал
Гаврилов уже с улыбкой.
- Вы сами можете, если вам угодно, внести прямо от своего имени деньги
в Приказ.
- Да, - произнес Гаврилов размышляющим тоном, - но в таком случае, что
меня обеспечит, что эти мельница и лес будут именно мне проданы?
- Насчет этого-с вы изволите с продавицей заключить домашнее условие.
- Да, - повторил Гаврилов еще более протяжно и задумчиво, - но об этом
надо подумать, - прибавил он и, попрося снова Иосафа садиться, сейчас же
переменил разговор. Он стал расспрашивать его о капиталах Приказа, его
оборотах, не высказывая с своей стороны ни одной мысли, но зато с самым
вежливым вниманием прислушиваясь ко всем ответам Ферапонтова. За ужином,
который последовал часов в одиннадцать, были поданы на серебряных блюдах
разварная рыба и жареная дичь, так прекрасно приготовленные, что Иосаф даже
никогда ничего подобного и не едал. Кроме того, Гаврилов несколько раз из
своих рук подливал ему в стакан весьма высокой цены медоку, так что герой
мой даже начал конфузиться от такого рода внимания. Когда вышли из-за стола,
он осмелился еще раз повторить свою просьбу и спросить, когда он может
получить ответ.
- Я вам завтра же скажу, - отвечал Гаврилов и чрезвычайно радушно
приказал одному из своих лакеев проводить гостя в приготовленную для него
комнату.
Как ни мило и ни уютно было прибрано в этой спаленке, как ни покойна
была приготовленная постель с чистым, как снег, бельем, однако Иосаф всю
ночь проворочался, задавая себе вопрос: даст ли Гаврилов денег, или нет?
Поутру, узнав от лакея, что барин еще не выходил, он, чтобы как-нибудь
сократить время, вышел в сад и, выбрав случайно одну дорожку, прямо пришел к
оранжерее. Боже мой! Сколько увидал он тут цветов и за стеклами и на вольном
воздухе, в стройном порядке рассаженных по куртинам. Половине из них Иосаф
даже и названия не знал, но все-таки, безмерно восхитившись душой, начал
рассматривать то тот, то другой, нюхать их, заглядывать вовнутрь их махровых
чашечек. В самой оранжерее, при виде гигантской зелени, растущей то широкими
лопастями, то ланцетовидными длинными листьями, у Иосафа окончательно
разбежались глаза, и в то время, как он так искренно предавался столь
невинному занятию, почти забыв о своем деле, сам хозяин думал и помнил о
нем, ходя по своему огромному кабинету.
Глядя на умное и выразительное лицо Гаврилова, на его до сих пор еще
величественный стан, конечно, каждый бы почувствовал к нему невольное
сердечное влечение; а между тем как странно и безвестно прошла вся жизнь
этого человека: еще в чине поручика гвардии, глубоко оскорбившись за то, что
обойден был ротой, он вышел в отставку и поселился в Бакалайском уезде, и с
тех пор про него постоянно шла такого рода молва, что он был примерный сын в
отношении своей старушки-матери, женщины очень богатой, некогда бывшей
статс-дамы, а потом безвестно проживавшей в св
которого она желала бы продать лес и мельницу, и вот именно по этому
предмету поручила мне обратиться к вам.
- Ко мне? - спросил Гаврилов, как бы несколько удивленный.
- Да-с, продать она готова весьма дешево, и с ее стороны единственное
условие, чтобы деньги доставить ей теперь же, а купчую получить после, когда
именье будет очищено по Приказу.
- Но что же меня удостоверит, что именье будет очищено? - сказал
Гаврилов уже с улыбкой.
- Вы сами можете, если вам угодно, внести прямо от своего имени деньги
в Приказ.
- Да, - произнес Гаврилов размышляющим тоном, - но в таком случае, что
меня обеспечит, что эти мельница и лес будут именно мне проданы?
- Насчет этого-с вы изволите с продавицей заключить домашнее условие.
- Да, - повторил Гаврилов еще более протяжно и задумчиво, - но об этом
надо подумать, - прибавил он и, попрося снова Иосафа садиться, сейчас же
переменил разговор. Он стал расспрашивать его о капиталах Приказа, его
оборотах, не высказывая с своей стороны ни одной мысли, но зато с самым
вежливым вниманием прислушиваясь ко всем ответам Ферапонтова. За ужином,
который последовал часов в одиннадцать, были поданы на серебряных блюдах
разварная рыба и жареная дичь, так прекрасно приготовленные, что Иосаф даже
никогда ничего подобного и не едал. Кроме того, Гаврилов несколько раз из
своих рук подливал ему в стакан весьма высокой цены медоку, так что герой
мой даже начал конфузиться от такого рода внимания. Когда вышли из-за стола,
он осмелился еще раз повторить свою просьбу и спросить, когда он может
получить ответ.
- Я вам завтра же скажу, - отвечал Гаврилов и чрезвычайно радушно
приказал одному из своих лакеев проводить гостя в приготовленную для него
комнату.
Как ни мило и ни уютно было прибрано в этой спаленке, как ни покойна
была приготовленная постель с чистым, как снег, бельем, однако Иосаф всю
ночь проворочался, задавая себе вопрос: даст ли Гаврилов денег, или нет?
Поутру, узнав от лакея, что барин еще не выходил, он, чтобы как-нибудь
сократить время, вышел в сад и, выбрав случайно одну дорожку, прямо пришел к
оранжерее. Боже мой! Сколько увидал он тут цветов и за стеклами и на вольном
воздухе, в стройном порядке рассаженных по куртинам. Половине из них Иосаф
даже и названия не знал, но все-таки, безмерно восхитившись душой, начал
рассматривать то тот, то другой, нюхать их, заглядывать вовнутрь их махровых
чашечек. В самой оранжерее, при виде гигантской зелени, растущей то широкими
лопастями, то ланцетовидными длинными листьями, у Иосафа окончательно
разбежались глаза, и в то время, как он так искренно предавался столь
невинному занятию, почти забыв о своем деле, сам хозяин думал и помнил о
нем, ходя по своему огромному кабинету.
Глядя на умное и выразительное лицо Гаврилова, на его до сих пор еще
величественный стан, конечно, каждый бы почувствовал к нему невольное
сердечное влечение; а между тем как странно и безвестно прошла вся жизнь
этого человека: еще в чине поручика гвардии, глубоко оскорбившись за то, что
обойден был ротой, он вышел в отставку и поселился в Бакалайском уезде, и с
тех пор про него постоянно шла такого рода молва, что он был примерный сын в
отношении своей старушки-матери, женщины очень богатой, некогда бывшей
статс-дамы, а потом безвестно проживавшей в св