сладострастных ассамблеях тетерева,
свищет по временам соловей, кукует однообразно и печально кукушка, чирикают
воробьи; там откликнется иволга, там прокричит коростель... Господи! Сколько
силы, сколько страстности и в то же время сколько гармонии в этих звуках
оживающего мира! Но вот снегу больше нет: лошадей, коров и овец, к большому
их, сколько можно судить по наружности, удовольствию, сгоняют в поля -
наступает рабочая пора; впрочем, весной работы еще ничего - не так торопят:
с Христова дня по Петров пост воскресенья называются гулящими; в полях
возятся только мужики; а бабы и девки еще ткут красна, и которые из них
помоложе и повеселей да посвободней в жизни, так ходят в соседние деревни
или в усадьбы на гульбища; их обыкновенно сопровождают мальчишки в ситцевых
рубахах и непременно с крашеным яйцом в руке. Гульбища эти по нашим местам
нельзя сказать, чтоб были одушевлены: бабы и девки больше стоят,
переглядываются друг с другом и, долго-долго сбираясь и передумывая, станут,
наконец, в хоровод и запоют бессмертную: "Как по морю, как по морю"; причем
одна из девок, надев на голову фуражку, представит парня, убившего лебедя, а
другая - красну девицу, которая подбирает перья убитого лебедя дружку на
подушечку или, разделясь на два города, ходят друг к другу навстречу и поют
- одни: "А мы просо сеяли, сеяли", а другие: "А мы просо вытопчем,
вытопчем". Самой живой сценой бывает, когда какой-нибудь мальчишка покатится
вдруг колесом и врежется в самый хоровод, причем какая-нибудь баба,
посердитее на лицо, не упустит случая, проговоря: "Я те, пес-баловник
этакой!", толкнуть его ногой в бок, а тот повалится на землю и начнет
дрегать ногами: девки смеются... Иногда привяжется к хороводу только что
воротившийся с базара пьяный мужичонко и туда же лезет целоваться с девками,
которые покрасивее; но этакого срамного кто уж поцелует? И он начнет
выкидывать другие штуки: возьмет, например, две палки, из которых одну
представит будто смычок, а из другой скрипку, и начнет наигрывать языком
"Барыню"{289} или нагонит какого-нибудь мальчишку, стащит с него сапог
силой, возьмет этот сапог, как балалайку, и, тоже наигрывая языком, пустится
плясать и, подняв на улице своими лаптями страшную пыль, провалится,
наконец, куда-нибудь; хороводницы после этого еще постоят, помолчат, пропоют
иногда: "Калинушка с малинушкой лазоревый цвет"; мальчишки еще подерутся
между собой и затем начнут расходиться по домам... Вот вам и игрище все!
Между тем время идет: яровое допахивают. Вечер ясный, теплый. Я сижу на
задней галерее дома, обращенной во двор. В зале шумят двое маленьких
сыновей: старшему, Павлу{289}, четвертый, а младшему, Николаю{289}, второй
год. Они всеми силами стараются перекричать друг друга, вскрикивая: "Пли,
пли, пли!" Это они играют в солдаты и воюют с турками; вдруг один заревел.
"Поля! Ты опять брата дразнишь?" - кричу я, наперед зная, что старший, буян,
обидел младшего, и хочу идти; но слышу, пришла мать: она лучше восстановит
мир. Поля пренаивно объявил, что он братца пикой заколол; ему объясняют, что
братца стыдно колоть пикой, потому что братец маленький, и в наказанье
уводят в гостиную, говоря, что его не пустят гулять больше на улицу и что он
должен сидеть и смотреть книжку с картинками; а Колю между тем, успокоив
леденцом, выносят ко мне на галер
свищет по временам соловей, кукует однообразно и печально кукушка, чирикают
воробьи; там откликнется иволга, там прокричит коростель... Господи! Сколько
силы, сколько страстности и в то же время сколько гармонии в этих звуках
оживающего мира! Но вот снегу больше нет: лошадей, коров и овец, к большому
их, сколько можно судить по наружности, удовольствию, сгоняют в поля -
наступает рабочая пора; впрочем, весной работы еще ничего - не так торопят:
с Христова дня по Петров пост воскресенья называются гулящими; в полях
возятся только мужики; а бабы и девки еще ткут красна, и которые из них
помоложе и повеселей да посвободней в жизни, так ходят в соседние деревни
или в усадьбы на гульбища; их обыкновенно сопровождают мальчишки в ситцевых
рубахах и непременно с крашеным яйцом в руке. Гульбища эти по нашим местам
нельзя сказать, чтоб были одушевлены: бабы и девки больше стоят,
переглядываются друг с другом и, долго-долго сбираясь и передумывая, станут,
наконец, в хоровод и запоют бессмертную: "Как по морю, как по морю"; причем
одна из девок, надев на голову фуражку, представит парня, убившего лебедя, а
другая - красну девицу, которая подбирает перья убитого лебедя дружку на
подушечку или, разделясь на два города, ходят друг к другу навстречу и поют
- одни: "А мы просо сеяли, сеяли", а другие: "А мы просо вытопчем,
вытопчем". Самой живой сценой бывает, когда какой-нибудь мальчишка покатится
вдруг колесом и врежется в самый хоровод, причем какая-нибудь баба,
посердитее на лицо, не упустит случая, проговоря: "Я те, пес-баловник
этакой!", толкнуть его ногой в бок, а тот повалится на землю и начнет
дрегать ногами: девки смеются... Иногда привяжется к хороводу только что
воротившийся с базара пьяный мужичонко и туда же лезет целоваться с девками,
которые покрасивее; но этакого срамного кто уж поцелует? И он начнет
выкидывать другие штуки: возьмет, например, две палки, из которых одну
представит будто смычок, а из другой скрипку, и начнет наигрывать языком
"Барыню"{289} или нагонит какого-нибудь мальчишку, стащит с него сапог
силой, возьмет этот сапог, как балалайку, и, тоже наигрывая языком, пустится
плясать и, подняв на улице своими лаптями страшную пыль, провалится,
наконец, куда-нибудь; хороводницы после этого еще постоят, помолчат, пропоют
иногда: "Калинушка с малинушкой лазоревый цвет"; мальчишки еще подерутся
между собой и затем начнут расходиться по домам... Вот вам и игрище все!
Между тем время идет: яровое допахивают. Вечер ясный, теплый. Я сижу на
задней галерее дома, обращенной во двор. В зале шумят двое маленьких
сыновей: старшему, Павлу{289}, четвертый, а младшему, Николаю{289}, второй
год. Они всеми силами стараются перекричать друг друга, вскрикивая: "Пли,
пли, пли!" Это они играют в солдаты и воюют с турками; вдруг один заревел.
"Поля! Ты опять брата дразнишь?" - кричу я, наперед зная, что старший, буян,
обидел младшего, и хочу идти; но слышу, пришла мать: она лучше восстановит
мир. Поля пренаивно объявил, что он братца пикой заколол; ему объясняют, что
братца стыдно колоть пикой, потому что братец маленький, и в наказанье
уводят в гостиную, говоря, что его не пустят гулять больше на улицу и что он
должен сидеть и смотреть книжку с картинками; а Колю между тем, успокоив
леденцом, выносят ко мне на галер