му... по шоссе идет...
Ананий Яковлев (несколько потупившись). Никакой тут лошади нет-с... ни
единой... А ежели и есть какая, так ее само„ везут... Вы это, может,
дилижанец видали; а чугунка другое дело: тут пар действует.
Спиридоньевна. Да как же это, батюшки, пар-то? Он у нас токмо что в
бане и есетка, да горшки им парить умеем.
Матрена. Дошел, видно, нынче народ до всего.
Дядя Никон. И это, брат, знаю, что ты говоришь, и то знаю!.. А вы уж:
ах, их, ух!.. И дивуют!.. Прямые бабы, право! Митюшка, кузнец, значит, наш,
досконально мне все предоставил: тут не то что выходит пар, а нечистая,
значит, сила! Ей-богу, потому самому, что ажно ржет, как с места поднимает:
тяжело, значит, сразу с места поднять. Немец теперь, выходит, самого дьявола
к своему делу пригнал. "На-ка, говорит, черт-дьявол этакой, попробуй,
повози!"
Спиридоньевна. Ой, полно-ко, чтой-то все чертыкаешься: нашел место за
столом.
Дядя Никон. Ей-богу, так, курносая! А ты что думала: я больше его
знаю... что он бахвалит?
Ананий Яковлев (солидно). Никакого тут дьявола нет, да и быть не может.
Теперь даже по морской части, хошь бы эти паруса али греблю, как напредь
того было, почесть, что совсем кинули, так как этим самым паром стало не в
пример сподручнее дело делать. Поставят, спокойным манером, машину в нутро
корабля; она вертит колеса, и какая ни на есть там буря, ему нипочем. Как
теперича стал ветер крепчать, развели огонь посильнее, и пошел скакать с
волны на волну.
Матрена. Ничего, мать Спиридоньевна, мы, век-то с тобой изживучи, не
увидим.
Спиридоньевна. Какие уж мы, баунька, видальщицы; только на осины да на
березы и гляди, сколько хошь... Вона Лизавета, поди, чай, побывает с мужем в
Питере, наглядится на все!
Ананий Яковлев. Дляче им не побывать!.. Может быть, даже нынешним годом
этот случай приладим. Чем чужую кухарку нанимать, так лучше своя будет.
Лизавета (вспыхивая). Где уж нам, судырь, в Питер ехать: женщины мы
деревенские, небывалые, и глядеть мы по-тамошнему не умеем, а не то, что
говорить.
Ананий Яковлев. Что ж вы так себя оченно низко ставите; а как мы тоже
Питер знаем, так вам надо быть там не из худых, а, может, из самых лучших;
по крайности я так, по своему к вам расположению, понимаю.
Дядя Никон. Ты, Анашка, меня, значит, в Питер возьми, ей-богу, так!
Потому самому... я те все документы представить могу. Меня, может, токмо што
в деревне родили, а в Питере крестили, - верно! Теперь барин мне, значит,
говорит: "Никашка, говорит, пошто ты, старый пес, свои старые кости в
заделье ломаешь, - шел бы в Питер". "Давайте, говорю, ваше высокородие,
тысячу целковых; а какой я теперича человек, значит, без денег... какие
артикулы могу представить али фасоны эти самые... и не могу".
Ананий Яковлев. В Питере-то и без ваших денег много в кабак уходит...
(Обращаясь к Спиридоньевне.) Опять теперь, Анна Спиридоньевна, насчет того
же пару...
Спиридоньевна. Да, да, батюшко, голубчик, поговори-ка о хорошем: больно
повадно твои умные речи слушать-то.
Ананий Яковлев. Ни одной, почесть, фабрики нет без него. На другую,
может, прежде народу требовалось тысячи две, а теперь одна эта самая машина
только и действует. Какие там станы есть али колеса, все одна ворочает:
страсти взглянуть, когда вот тоже случалось видать, и человек двадцать
ка
Ананий Яковлев (несколько потупившись). Никакой тут лошади нет-с... ни
единой... А ежели и есть какая, так ее само„ везут... Вы это, может,
дилижанец видали; а чугунка другое дело: тут пар действует.
Спиридоньевна. Да как же это, батюшки, пар-то? Он у нас токмо что в
бане и есетка, да горшки им парить умеем.
Матрена. Дошел, видно, нынче народ до всего.
Дядя Никон. И это, брат, знаю, что ты говоришь, и то знаю!.. А вы уж:
ах, их, ух!.. И дивуют!.. Прямые бабы, право! Митюшка, кузнец, значит, наш,
досконально мне все предоставил: тут не то что выходит пар, а нечистая,
значит, сила! Ей-богу, потому самому, что ажно ржет, как с места поднимает:
тяжело, значит, сразу с места поднять. Немец теперь, выходит, самого дьявола
к своему делу пригнал. "На-ка, говорит, черт-дьявол этакой, попробуй,
повози!"
Спиридоньевна. Ой, полно-ко, чтой-то все чертыкаешься: нашел место за
столом.
Дядя Никон. Ей-богу, так, курносая! А ты что думала: я больше его
знаю... что он бахвалит?
Ананий Яковлев (солидно). Никакого тут дьявола нет, да и быть не может.
Теперь даже по морской части, хошь бы эти паруса али греблю, как напредь
того было, почесть, что совсем кинули, так как этим самым паром стало не в
пример сподручнее дело делать. Поставят, спокойным манером, машину в нутро
корабля; она вертит колеса, и какая ни на есть там буря, ему нипочем. Как
теперича стал ветер крепчать, развели огонь посильнее, и пошел скакать с
волны на волну.
Матрена. Ничего, мать Спиридоньевна, мы, век-то с тобой изживучи, не
увидим.
Спиридоньевна. Какие уж мы, баунька, видальщицы; только на осины да на
березы и гляди, сколько хошь... Вона Лизавета, поди, чай, побывает с мужем в
Питере, наглядится на все!
Ананий Яковлев. Дляче им не побывать!.. Может быть, даже нынешним годом
этот случай приладим. Чем чужую кухарку нанимать, так лучше своя будет.
Лизавета (вспыхивая). Где уж нам, судырь, в Питер ехать: женщины мы
деревенские, небывалые, и глядеть мы по-тамошнему не умеем, а не то, что
говорить.
Ананий Яковлев. Что ж вы так себя оченно низко ставите; а как мы тоже
Питер знаем, так вам надо быть там не из худых, а, может, из самых лучших;
по крайности я так, по своему к вам расположению, понимаю.
Дядя Никон. Ты, Анашка, меня, значит, в Питер возьми, ей-богу, так!
Потому самому... я те все документы представить могу. Меня, может, токмо што
в деревне родили, а в Питере крестили, - верно! Теперь барин мне, значит,
говорит: "Никашка, говорит, пошто ты, старый пес, свои старые кости в
заделье ломаешь, - шел бы в Питер". "Давайте, говорю, ваше высокородие,
тысячу целковых; а какой я теперича человек, значит, без денег... какие
артикулы могу представить али фасоны эти самые... и не могу".
Ананий Яковлев. В Питере-то и без ваших денег много в кабак уходит...
(Обращаясь к Спиридоньевне.) Опять теперь, Анна Спиридоньевна, насчет того
же пару...
Спиридоньевна. Да, да, батюшко, голубчик, поговори-ка о хорошем: больно
повадно твои умные речи слушать-то.
Ананий Яковлев. Ни одной, почесть, фабрики нет без него. На другую,
может, прежде народу требовалось тысячи две, а теперь одна эта самая машина
только и действует. Какие там станы есть али колеса, все одна ворочает:
страсти взглянуть, когда вот тоже случалось видать, и человек двадцать
ка