сь о том. Опасно тоже было:
человек еще молодой, живет в Питере, услышамши про свое экое приключение,
пожалуй, и сам с круга свернет... Не пожалела она, злодейка, ни моей
старости, ни его младости!
Спиридоньевна. То, баунька, хоть бы с себя теперь взять, - баба еще не
перестарок; добро бы она в наготе да в нищете жила, так бы на деньгу
кинулась; а то, ну-ко, в холе да в довольстве жила да цвела.
Матрена. Народом это, мать, нынче стало; больно стал не крепок ныне
народ: и мужчины и женщины. Я вот без Ивана Петровича... Семь годков он в те
поры не сходил из Питера... Почти что бобылкой экие годы жила, так и то:
лето-то летенски на работе, а зимой за скотинкой да за пряжей умаешься да
упаришься, - ляжешь, живота у себя не чувствуешь, а не то, чтобы о худом
думать.
Спиридоньевна. Это, баунька, что? Кто богу хоть бы этим не противен,
царю не виноват: я сама, грешница великая, в девках вину имела, так ведь то
дело: не с кем другим, с своим же братом парнем дело было; а тут, ну-ко, с
барином... Как только смелости ее хватило... И говорить-то с ними, по мне, и
то стыдобушка!
Матрена (махнув рукой). Не знаю, кто уж с кем у них заговаривал...
Глупая да старая тоже ныне стала... Этта вот по осени болесть-то эта со мной
была, так и остатки все иззабыла; а тоже помню, как он в те поры впервые в
избу к нам пришел... Я на голбце лежала, соскочила. "Здравствуйте, говорю,
ваше благородие!" А Лизунька-то что-то у печки тут возилась. "Здравствуй,
говорит, старуха", и прямо к ней. "Твоими бы руками, Лизавета, надо золотом
шить, а не кочергами ворочать. Ишь, говорит, какая ты расхорошая". А она,
пес, стоит да ухмыляется ему. Я сглупа тоже поклонилась ему. "Благодарим,
говорю, батюшко, покорно за ваше ласковое слово..." С этой, что ли, поры у
них и пошло, - прах их знает!
Спиридоньевна. Много у них места-то, баунька, и без твоей избы было. В
позапрошлую жниву барская помочь была, коли помнишь... Барин целый
день-деньской у Лизаветы с полосы не сошел, - все с ней разговаривал.
Матрена (разводя руками). Ну вот!
Спиридоньевна (продолжая). Да, а тут как пошабашили, народ тоже подпил:
девки да бабы помоложе, мало еще, кобылы экие, на полосе-то уходились, стали
песни петь и в горелки играть. Глядь, и барин к ним пристал: прыгает, как
козел, и все становится с твоей Лизаветой в паре и никак ладит, чтоб никто
ее не поймал. Дивовали, дивовали мы в те поры: "Чтой-то, мол, это, матоньки
мои, барин-то уж очень больно Матренину Лизавету ласкает?"
Матрена. Ничего я, мать, не знала и не ведала... Слеп, видно,
материнской-то глазок на худое в детках. Как бы не у матери родной, а у
свекрови злой жила, так не посмела бы этого сделать. Хошь тоже много спасибо
и добрым людям: подвели, может, да подстроили...
Спиридоньевна. Один у нас, голубонька, добрый человек, злодей наш
бурмистр Калистрат Григорьич; вся деревня голосит теперь о том, не зажмешь
рты-то. Кому теперь, окромя его, наустить господина на женщину замужнюю, а
теперь, ну-ко, экими своими услугами да послугами такую над ним силу взял,
что на удивленье: пьяный да безобразный, говорят вон дворовые, с праздника
откедова приедет, не то, чтобы скрыться от барских глаз, а только то и орет
во все горло: "Мне-ста барин все одно, что младший брат: что я, говорит,
задумаю, то он и сделает..." Словно, мать, колдовство к
человек еще молодой, живет в Питере, услышамши про свое экое приключение,
пожалуй, и сам с круга свернет... Не пожалела она, злодейка, ни моей
старости, ни его младости!
Спиридоньевна. То, баунька, хоть бы с себя теперь взять, - баба еще не
перестарок; добро бы она в наготе да в нищете жила, так бы на деньгу
кинулась; а то, ну-ко, в холе да в довольстве жила да цвела.
Матрена. Народом это, мать, нынче стало; больно стал не крепок ныне
народ: и мужчины и женщины. Я вот без Ивана Петровича... Семь годков он в те
поры не сходил из Питера... Почти что бобылкой экие годы жила, так и то:
лето-то летенски на работе, а зимой за скотинкой да за пряжей умаешься да
упаришься, - ляжешь, живота у себя не чувствуешь, а не то, чтобы о худом
думать.
Спиридоньевна. Это, баунька, что? Кто богу хоть бы этим не противен,
царю не виноват: я сама, грешница великая, в девках вину имела, так ведь то
дело: не с кем другим, с своим же братом парнем дело было; а тут, ну-ко, с
барином... Как только смелости ее хватило... И говорить-то с ними, по мне, и
то стыдобушка!
Матрена (махнув рукой). Не знаю, кто уж с кем у них заговаривал...
Глупая да старая тоже ныне стала... Этта вот по осени болесть-то эта со мной
была, так и остатки все иззабыла; а тоже помню, как он в те поры впервые в
избу к нам пришел... Я на голбце лежала, соскочила. "Здравствуйте, говорю,
ваше благородие!" А Лизунька-то что-то у печки тут возилась. "Здравствуй,
говорит, старуха", и прямо к ней. "Твоими бы руками, Лизавета, надо золотом
шить, а не кочергами ворочать. Ишь, говорит, какая ты расхорошая". А она,
пес, стоит да ухмыляется ему. Я сглупа тоже поклонилась ему. "Благодарим,
говорю, батюшко, покорно за ваше ласковое слово..." С этой, что ли, поры у
них и пошло, - прах их знает!
Спиридоньевна. Много у них места-то, баунька, и без твоей избы было. В
позапрошлую жниву барская помочь была, коли помнишь... Барин целый
день-деньской у Лизаветы с полосы не сошел, - все с ней разговаривал.
Матрена (разводя руками). Ну вот!
Спиридоньевна (продолжая). Да, а тут как пошабашили, народ тоже подпил:
девки да бабы помоложе, мало еще, кобылы экие, на полосе-то уходились, стали
песни петь и в горелки играть. Глядь, и барин к ним пристал: прыгает, как
козел, и все становится с твоей Лизаветой в паре и никак ладит, чтоб никто
ее не поймал. Дивовали, дивовали мы в те поры: "Чтой-то, мол, это, матоньки
мои, барин-то уж очень больно Матренину Лизавету ласкает?"
Матрена. Ничего я, мать, не знала и не ведала... Слеп, видно,
материнской-то глазок на худое в детках. Как бы не у матери родной, а у
свекрови злой жила, так не посмела бы этого сделать. Хошь тоже много спасибо
и добрым людям: подвели, может, да подстроили...
Спиридоньевна. Один у нас, голубонька, добрый человек, злодей наш
бурмистр Калистрат Григорьич; вся деревня голосит теперь о том, не зажмешь
рты-то. Кому теперь, окромя его, наустить господина на женщину замужнюю, а
теперь, ну-ко, экими своими услугами да послугами такую над ним силу взял,
что на удивленье: пьяный да безобразный, говорят вон дворовые, с праздника
откедова приедет, не то, чтобы скрыться от барских глаз, а только то и орет
во все горло: "Мне-ста барин все одно, что младший брат: что я, говорит,
задумаю, то он и сделает..." Словно, мать, колдовство к