Вы, что ли, играете нешутовские? - произнес он, доставая себе, новую
бутылку мадеры.
- Пейте лучше мадеру, - сказал насмешливо трагик.
- Конечно, выпью-с, - ответил комик и, налив себе стакан, вдруг встал.
- За здоровье нашего бездарного трагика, - произнес он и залпом выпил.
Аполлос Михайлыч побледнел, некоторые фыркнули. Трагик вскочил.
- Милостивый государь! - проговорил он, сжимая столовый нож в руке.
Комик откинулся на задок стула.
- Испугать меня хотите своим тупым ножом. Махай, махай, великий Тальма,
мечом кардонным! - продекламировал Рымов и захохотал.
- Виктор Павлыч, сделайте милость, что вы такое позволяете себе
говорить, - заговорил наконец хозяин. - Никон Семеныч, будьте хоть вы
благоразумны, - отнесся он к трагику.
Никон Семеныч пришел несколько в себя и сел. Но Виктор Павлыч не
унимался. Он еще выпил стакан и продолжал как бы сам с собою рассуждать:
- Актеры!.. Театр... Комедии пишут, драмы сочиняют, а ни уха ни рыла
никто не разумеют. Тут вон есть одна - богом меченная, вон она! - произнес
он, указывая пальцем на Фани.
Хозяин только пожимал плечами. Он решительно растерялся. Трагик
старался улыбнуться. Некоторые из гостей, подобно хозяину, пожимали плечами,
а другие потихоньку смеялись. Мишель, в досаду дяде, хохотал во все горло.
Юлий Карлыч чуть не плакал.
- Господин Рымов, замолчите! - вмешался, наконец, откупщик. - Вы
забываете, в каком обществе сидите; здесь не трактир.
- А вам что угодно? - произнес Рымов совершенно уже пьяным голосом. - И
вам, может быть, угодно сочинять комедии, драмы... пасторали... Ничего, мой
повелитель, я вас ободряю, ничего! Классицизм, черт возьми, единство
содержания, любовница в драме!.. Валяйте! Грамоте только надобно знать
потверже. Грамоте-то, канальство, только подписывать фамилию умеем; трух,
трух, и подписал! - проговорил он и провел зигзагами рукою по тарелке,
вероятно, представляя, как откупщик подписывается.
Тот, конечно, вышел из себя.
- Извольте идти сейчас же вон! - сказал он. - Аполлос Михайлыч,
извините меня: он мой подчиненный, я его сейчас велю вывести.
- Господа, помилуйте, сделайте милость, - начал Аполлос Михайлыч
плачевным голосом. - Господин Рымов, образумьтесь, почувствуйте хоть по
крайней мере благодарность к обществу, которое вас так почтило. Это ни на
что не похоже. Юлий Карлыч, уговорите его: вы его нам рекомендовали.
Но Юлий Карлыч, обращаясь то к тому, то к другому, ничего уже не в
состоянии был и говорить.
- Что? Благодарность? За вазу, что ли? - заболтал опять комик. - Ох вы,
богачи! Что вы мне милостинку, что ли, подали? Хвалят туда же. Меня Михайло
Семеныч{210} хвалил, меня сам гений хвалил, понимаете ли вы это? Али только
умеете дурацкие комедии да драмы сочинять?
На этом месте Дилетаев не выдержал. Он встал из-за стола, подошел к
откупщику и, переговорив с ним несколько слов, ушел в кабинет. Через
несколько минут двое лакеев подошли к Рымову и начали его брать под руки.
- Вам что надобно, скоты! - проговорил он, совершенно уж пьяный; но
лакеи проворно подняли его со стула. - Прочь! - кричал он, толкаясь. -
Актеры! Писатели! Всех я вас, свинопасов, презираю... Прочь!.. - Но лакеи
тащили, и далее затем слов его уже не было более слышно, потому что он был
выведен на улицу. Такое неприятно
бутылку мадеры.
- Пейте лучше мадеру, - сказал насмешливо трагик.
- Конечно, выпью-с, - ответил комик и, налив себе стакан, вдруг встал.
- За здоровье нашего бездарного трагика, - произнес он и залпом выпил.
Аполлос Михайлыч побледнел, некоторые фыркнули. Трагик вскочил.
- Милостивый государь! - проговорил он, сжимая столовый нож в руке.
Комик откинулся на задок стула.
- Испугать меня хотите своим тупым ножом. Махай, махай, великий Тальма,
мечом кардонным! - продекламировал Рымов и захохотал.
- Виктор Павлыч, сделайте милость, что вы такое позволяете себе
говорить, - заговорил наконец хозяин. - Никон Семеныч, будьте хоть вы
благоразумны, - отнесся он к трагику.
Никон Семеныч пришел несколько в себя и сел. Но Виктор Павлыч не
унимался. Он еще выпил стакан и продолжал как бы сам с собою рассуждать:
- Актеры!.. Театр... Комедии пишут, драмы сочиняют, а ни уха ни рыла
никто не разумеют. Тут вон есть одна - богом меченная, вон она! - произнес
он, указывая пальцем на Фани.
Хозяин только пожимал плечами. Он решительно растерялся. Трагик
старался улыбнуться. Некоторые из гостей, подобно хозяину, пожимали плечами,
а другие потихоньку смеялись. Мишель, в досаду дяде, хохотал во все горло.
Юлий Карлыч чуть не плакал.
- Господин Рымов, замолчите! - вмешался, наконец, откупщик. - Вы
забываете, в каком обществе сидите; здесь не трактир.
- А вам что угодно? - произнес Рымов совершенно уже пьяным голосом. - И
вам, может быть, угодно сочинять комедии, драмы... пасторали... Ничего, мой
повелитель, я вас ободряю, ничего! Классицизм, черт возьми, единство
содержания, любовница в драме!.. Валяйте! Грамоте только надобно знать
потверже. Грамоте-то, канальство, только подписывать фамилию умеем; трух,
трух, и подписал! - проговорил он и провел зигзагами рукою по тарелке,
вероятно, представляя, как откупщик подписывается.
Тот, конечно, вышел из себя.
- Извольте идти сейчас же вон! - сказал он. - Аполлос Михайлыч,
извините меня: он мой подчиненный, я его сейчас велю вывести.
- Господа, помилуйте, сделайте милость, - начал Аполлос Михайлыч
плачевным голосом. - Господин Рымов, образумьтесь, почувствуйте хоть по
крайней мере благодарность к обществу, которое вас так почтило. Это ни на
что не похоже. Юлий Карлыч, уговорите его: вы его нам рекомендовали.
Но Юлий Карлыч, обращаясь то к тому, то к другому, ничего уже не в
состоянии был и говорить.
- Что? Благодарность? За вазу, что ли? - заболтал опять комик. - Ох вы,
богачи! Что вы мне милостинку, что ли, подали? Хвалят туда же. Меня Михайло
Семеныч{210} хвалил, меня сам гений хвалил, понимаете ли вы это? Али только
умеете дурацкие комедии да драмы сочинять?
На этом месте Дилетаев не выдержал. Он встал из-за стола, подошел к
откупщику и, переговорив с ним несколько слов, ушел в кабинет. Через
несколько минут двое лакеев подошли к Рымову и начали его брать под руки.
- Вам что надобно, скоты! - проговорил он, совершенно уж пьяный; но
лакеи проворно подняли его со стула. - Прочь! - кричал он, толкаясь. -
Актеры! Писатели! Всех я вас, свинопасов, презираю... Прочь!.. - Но лакеи
тащили, и далее затем слов его уже не было более слышно, потому что он был
выведен на улицу. Такое неприятно