будете играть.
- Помилуйте, сделайте милость, не беспокойтесь: мой муж не так
здоров... зачем же ему себя изнурять, - произнесла, выходя, Анна Сидоровна в
сильном волнении.
- Муж ваш, сударыня, здоров, вы тоже; все обстоит благополучно, поэтому
они будут играть, а вы будете любоваться. Мне очень совестно, что вы не
пожаловали на нашу первую репетицию. Я, в моих хлопотах, совершенно забыл
послать за вами экипаж; но вперед этого уж не будет.
- Благодарю вас; я не охотница, - произнесла она отрывисто. - Вы,
кажется, Виктор Павлыч, сами говорили, что больны, и, кажется, не
молоденький ломаться. Что же это такое? Кто вас ни позовет, вы сейчас
соглашаетесь, - прибавила она, обращаясь к мужу.
Комик стоял нахмурившись; Дилетаев вышел из терпенья и пожал плечами.
- Я имею, сударыня, дело не с вами, а с вашим мужем, - заметил он. - Не
угодно ли вам, Виктор Павлыч, по крайней мере объяснить мне, почему вы не
желаете участвовать в нашем спектакле. Общество у меня собрано приличное и
вас никоим образом не может компрометировать. Если вы недовольны пиесой, то
и это опять несправедливо. Вы сами ее очень хвалили. Я, с своей стороны,
готов бы даже был уступить вам свою роль из моей комедии, которая
действительно идет очень хорошо. Но сами согласитесь: я автор и писал ее
нарочно для себя. Кроме того, Виктор Павлыч, я позволяю себе вам заметить,
что у меня играют люди благородные, которые и не сродны к этому делу и
заняты другими обязанностями; но они, желая доставить мне удовольствие,
играют. Я должен прямо вам сказать, что в последствии времени мог бы быть
полезен для вас.
- Нам, бедным людям, не след мешаться между благородными, - возразила
Анна Сидоровна.
Но Аполлос Михайлыч не обратил никакого внимания на ее слова.
- Сделайте милость, господин Рымов, решите мое сомнение, - отнесся он к
комику.
- Я отказываюсь потому, что эта пиеса не может идти, - отвечал тот.
- Отчего же не может?
- Оттого, что никто не играет.
- Вовсе нет-с, напротив: все играют, а ролей только еще не знают. Разве
Фани не играет? Разве Никоя Семеныч не отчетливо хорош в Кочкареве?
- Они знают роли.
- И с этим я не согласен. Они выполняют роли, а прочие тоже выучат, -
это уж мое дело!
- Прочие даже и стоять на сцене не умеют.
- Вы очень строго судите, милый мой, - возразил Аполлос Михайлыч. - Не
знаю, участвовали ли вы когда-нибудь в благородных спектаклях, но только я
скажу, что это совсем другое дело, чем публичный театр. На нас будут
смотреть, как на любителей, которые, для собственного удовольствия, разучили
несколько сцен - и только. Вы сказали, что Осип Касьяныч, Юлий Карлыч и
Мишель не умеют стоять на сцене. Это совершенно справедливо, и поверьте: я,
имея это в виду, сегодня ночью придумал превосходный оборот. Мы выкинем из
пиесы все сцены, где участвуют экзекутор, моряк, офицер этот и, наконец,
сваха и тетка.
- Как же вы это выкинете? - спросил комик с некоторым удивлением.
- Так просто, как обыкновенно выкидывают.
- Тогда выйдет чушь, которой нельзя будет и понять, - возразил комик.
- Из фарса, господин Рымов, что ни делай, никогда чушь не выйдет,
потому что он сам по себе чушь. Но эта пиеска переработается даже прекрасно,
так что перещеголяет, я думаю, подлинник, потому что будет иметь единство.
- Нет-с,
- Помилуйте, сделайте милость, не беспокойтесь: мой муж не так
здоров... зачем же ему себя изнурять, - произнесла, выходя, Анна Сидоровна в
сильном волнении.
- Муж ваш, сударыня, здоров, вы тоже; все обстоит благополучно, поэтому
они будут играть, а вы будете любоваться. Мне очень совестно, что вы не
пожаловали на нашу первую репетицию. Я, в моих хлопотах, совершенно забыл
послать за вами экипаж; но вперед этого уж не будет.
- Благодарю вас; я не охотница, - произнесла она отрывисто. - Вы,
кажется, Виктор Павлыч, сами говорили, что больны, и, кажется, не
молоденький ломаться. Что же это такое? Кто вас ни позовет, вы сейчас
соглашаетесь, - прибавила она, обращаясь к мужу.
Комик стоял нахмурившись; Дилетаев вышел из терпенья и пожал плечами.
- Я имею, сударыня, дело не с вами, а с вашим мужем, - заметил он. - Не
угодно ли вам, Виктор Павлыч, по крайней мере объяснить мне, почему вы не
желаете участвовать в нашем спектакле. Общество у меня собрано приличное и
вас никоим образом не может компрометировать. Если вы недовольны пиесой, то
и это опять несправедливо. Вы сами ее очень хвалили. Я, с своей стороны,
готов бы даже был уступить вам свою роль из моей комедии, которая
действительно идет очень хорошо. Но сами согласитесь: я автор и писал ее
нарочно для себя. Кроме того, Виктор Павлыч, я позволяю себе вам заметить,
что у меня играют люди благородные, которые и не сродны к этому делу и
заняты другими обязанностями; но они, желая доставить мне удовольствие,
играют. Я должен прямо вам сказать, что в последствии времени мог бы быть
полезен для вас.
- Нам, бедным людям, не след мешаться между благородными, - возразила
Анна Сидоровна.
Но Аполлос Михайлыч не обратил никакого внимания на ее слова.
- Сделайте милость, господин Рымов, решите мое сомнение, - отнесся он к
комику.
- Я отказываюсь потому, что эта пиеса не может идти, - отвечал тот.
- Отчего же не может?
- Оттого, что никто не играет.
- Вовсе нет-с, напротив: все играют, а ролей только еще не знают. Разве
Фани не играет? Разве Никоя Семеныч не отчетливо хорош в Кочкареве?
- Они знают роли.
- И с этим я не согласен. Они выполняют роли, а прочие тоже выучат, -
это уж мое дело!
- Прочие даже и стоять на сцене не умеют.
- Вы очень строго судите, милый мой, - возразил Аполлос Михайлыч. - Не
знаю, участвовали ли вы когда-нибудь в благородных спектаклях, но только я
скажу, что это совсем другое дело, чем публичный театр. На нас будут
смотреть, как на любителей, которые, для собственного удовольствия, разучили
несколько сцен - и только. Вы сказали, что Осип Касьяныч, Юлий Карлыч и
Мишель не умеют стоять на сцене. Это совершенно справедливо, и поверьте: я,
имея это в виду, сегодня ночью придумал превосходный оборот. Мы выкинем из
пиесы все сцены, где участвуют экзекутор, моряк, офицер этот и, наконец,
сваха и тетка.
- Как же вы это выкинете? - спросил комик с некоторым удивлением.
- Так просто, как обыкновенно выкидывают.
- Тогда выйдет чушь, которой нельзя будет и понять, - возразил комик.
- Из фарса, господин Рымов, что ни делай, никогда чушь не выйдет,
потому что он сам по себе чушь. Но эта пиеска переработается даже прекрасно,
так что перещеголяет, я думаю, подлинник, потому что будет иметь единство.
- Нет-с,