аянные
поступки жены, Рымов, кажется, решился поставить на своем и не обращал
никакого внимания на нее, что, конечно, еще более убивало Анну Сидоровну.
Семнадцатого февраля была назначена, по распоряжению Аполлоса
Михайлыча, первая репетиция. Дилетаев, как человек строгий и опытный в
театральном деле, настаивал, чтобы репетировали в костюмах, и весьма
сожалел, что сцена, по многим местным неудобствам, не была еще окончательно
готова. Перед началом репетиции Аполлос Михайлыч сидел в своем кабинете,
погруженный в тихое раздумье: "Я и Фани будем отличны, - рассуждал он про
себя, - Рагузов будет эффектен; Рымов одной своей физиономией насмешит всех;
Матрена Матвевна будет тверда в своей роли; ну, а если прочие сыграют и
посредственно, то все-таки спектакль сойдет хорошо. Главное, надобно, чтобы
все позаботились о костюмах и твердо бы знали свои роли, а там уж музыкой и
освещением можно будет пыль в глаза бросить".
Стулья в зале, в котором должна была происходить репетиция, еще с утра
были расставлены в том порядке, как следует, то есть: часть их отделена для
зрителей, а два кресла были поставлены на место, назначенное для сцены;
выходить должны были из кабинета и из коридора. Действующие лица собрались в
шесть часов. Аполлос Михайлыч, Матрена Матвевна и Фанечка пошли одеваться.
Зрителями первой пиесы были: Рымов, Рагузов, Дарья Ивановна с Мишелем и Юлий
Карлыч с судьей; последний был, заметно, в состоянии полного ожесточения и
глядел совершенным медведем на всех и на все. Кроме этих зрителей, не было
никого: несмотря на убедительные просьбы некоторых чиновников и помещиков
посмотреть репетицию, Аполлос Михайлыч отказывал всем и каждому наотрез,
имея в виду, что от этого потеряет много эффекту самый спектакль. Чрез час
из коридора вышла Матрена Матвевна в напудренной прическе маркизы времен
Людовика XIV и в бальном платье; вскоре за ней явился и виконт в бархатном
кафтане, золотом камзоле, весь в кружевах, в парике, с маленькой шляпой, в
белых коротеньких и узеньких брюках, в шелковых чулках и башмаках. В этом
костюме Аполлосу Михайлычу никто бы не дал пятидесяти лет; но сверх того
самые манеры его как будто бы изменились: он был жив, резв, вертляв и ловок
- так, что своею особою невольно бросал весьма невыгодный оттенок на
маркизу, которая, сравнительно с ним, далеко не выражала ловкой парижанки.
Никон Семеныч, как знаток театра, заметил это с первого раза. Репетиция
началась и продолжалась в полном порядке, и только Матрена Матвевна,
несмотря на твердое и прилежное изучение роли, все еще сбивалась; в этом
виноват был отчасти суфлер, в которые Аполлос Михайлыч выбрал своего
управляющего, человека, хорошо читающего и очень аккуратного; но
аккуратность-то эта именно и вредила тут. Матрена Матвевна, как мы уже
знаем, говорила очень скоро и кой-что пропускала, а суфлер, никак не
успевавший за нею следить, когда она останавливалась на конце фразы, не
желая, по своей аккуратности, ничего пропускать, подсказывал ей
проговоренный монолог, от чего и выходила путаница, которая до того
рассердила Аполлоса Михайлыча, что он назвал суфлера дураком. Впрочем,
явление с гризеткою выкупило все. Юлий Карлыч пришел в восторг, даже Рагузов
похвалил; хлопали и Мишель с Дарьей Ивановной; но они, я полагаю, делали это
с насмешкою. "И
поступки жены, Рымов, кажется, решился поставить на своем и не обращал
никакого внимания на нее, что, конечно, еще более убивало Анну Сидоровну.
Семнадцатого февраля была назначена, по распоряжению Аполлоса
Михайлыча, первая репетиция. Дилетаев, как человек строгий и опытный в
театральном деле, настаивал, чтобы репетировали в костюмах, и весьма
сожалел, что сцена, по многим местным неудобствам, не была еще окончательно
готова. Перед началом репетиции Аполлос Михайлыч сидел в своем кабинете,
погруженный в тихое раздумье: "Я и Фани будем отличны, - рассуждал он про
себя, - Рагузов будет эффектен; Рымов одной своей физиономией насмешит всех;
Матрена Матвевна будет тверда в своей роли; ну, а если прочие сыграют и
посредственно, то все-таки спектакль сойдет хорошо. Главное, надобно, чтобы
все позаботились о костюмах и твердо бы знали свои роли, а там уж музыкой и
освещением можно будет пыль в глаза бросить".
Стулья в зале, в котором должна была происходить репетиция, еще с утра
были расставлены в том порядке, как следует, то есть: часть их отделена для
зрителей, а два кресла были поставлены на место, назначенное для сцены;
выходить должны были из кабинета и из коридора. Действующие лица собрались в
шесть часов. Аполлос Михайлыч, Матрена Матвевна и Фанечка пошли одеваться.
Зрителями первой пиесы были: Рымов, Рагузов, Дарья Ивановна с Мишелем и Юлий
Карлыч с судьей; последний был, заметно, в состоянии полного ожесточения и
глядел совершенным медведем на всех и на все. Кроме этих зрителей, не было
никого: несмотря на убедительные просьбы некоторых чиновников и помещиков
посмотреть репетицию, Аполлос Михайлыч отказывал всем и каждому наотрез,
имея в виду, что от этого потеряет много эффекту самый спектакль. Чрез час
из коридора вышла Матрена Матвевна в напудренной прическе маркизы времен
Людовика XIV и в бальном платье; вскоре за ней явился и виконт в бархатном
кафтане, золотом камзоле, весь в кружевах, в парике, с маленькой шляпой, в
белых коротеньких и узеньких брюках, в шелковых чулках и башмаках. В этом
костюме Аполлосу Михайлычу никто бы не дал пятидесяти лет; но сверх того
самые манеры его как будто бы изменились: он был жив, резв, вертляв и ловок
- так, что своею особою невольно бросал весьма невыгодный оттенок на
маркизу, которая, сравнительно с ним, далеко не выражала ловкой парижанки.
Никон Семеныч, как знаток театра, заметил это с первого раза. Репетиция
началась и продолжалась в полном порядке, и только Матрена Матвевна,
несмотря на твердое и прилежное изучение роли, все еще сбивалась; в этом
виноват был отчасти суфлер, в которые Аполлос Михайлыч выбрал своего
управляющего, человека, хорошо читающего и очень аккуратного; но
аккуратность-то эта именно и вредила тут. Матрена Матвевна, как мы уже
знаем, говорила очень скоро и кой-что пропускала, а суфлер, никак не
успевавший за нею следить, когда она останавливалась на конце фразы, не
желая, по своей аккуратности, ничего пропускать, подсказывал ей
проговоренный монолог, от чего и выходила путаница, которая до того
рассердила Аполлоса Михайлыча, что он назвал суфлера дураком. Впрочем,
явление с гризеткою выкупило все. Юлий Карлыч пришел в восторг, даже Рагузов
похвалил; хлопали и Мишель с Дарьей Ивановной; но они, я полагаю, делали это
с насмешкою. "И