ицкое,
бурлацкое" - и снова начал отказываться, но Дилетаев снова польстил, и
трагик окончательно согласился и очень скоро выучил роль, хотя и была она
ему не по сердцу. Про "Братьев-разбойников" и говорить нечего, - он эту
поэму почти всю сам пересоздал и все это время походил совершенно на
сумасшедшего человека: никого не принимал, никуда не ездил, а все занимался
по этому предмету и в конце недели уже прислал Фани роль Елены - любовницы,
совсем отделанную и переписанную. Фанечка тоже действовала от души. Роль
гризетки она уже знала превосходно наизусть. Роль невесты выучила в два дня
и, наконец, хотя и не с большим желанием, принялась за роль Елены. Качучу
она уже танцевала очень мило.
В племяннике своем Дилетаев встретил опять большое затруднение: Мишель
никак не хотел играть и даже нагрубил ему в такой мере, что он принужден был
выгнать его из дому и решился было написать записку к аптекарю и просить
того, несмотря на картавый выговор и совершенное незнание русского языка,
сыграть Анучкина; но, впрочем, молодой человек, сходив к Дарье Ивановне,
опомнился: взял роль и начал ее изучать вместе с нею. Не знаю, действительно
ли они учили свои роли, но только говорили беспрестанно и даже устроили
какую-то странную между собой игру: "Перестаньте, Мишель, я уйду", -
говорила вдруг Дарья Ивановна и уходила в темный коридор, но Мишель следовал
за ней и в коридор. "Ну, так я в мезонин", - говорила она. Мишель шел за ней
и в мезонин. "Ну, будет... довольно... я хочу сидеть в гостиной", - говорила
Дарья Ивановна и шла в гостиную. Мишель тоже следовал за нею.
Что касается до комика, то предчувствие Анны Сидоровны, что театр опять
собьет его с панталыку, отчасти начало оправдываться. В тот же день он не
пошел в контору, а ушел во вторую комнату, затворил дверь, заставил ее
комодом и принялся что-то бормотать. Не осушая глаз, бедная женщина готовила
в этот день кушанье; но есть ничего не могла. Браниться и говорить мужу тоже
не хотела: она по опыту знала, что от этого не будет никакой пользы. Вечером
она отправилась ко всенощной и со слезами молилась, чтобы отвратился ее Витя
от этой, словно с ветра напущенной на него, блажи.
Когда она пришла домой, Рымов вышел уже из своей засады. Ему, видно,
стало жаль жены, и он хотел было вразумить ее, но тщетно: она заткнула себе
уши и не хотела ничего слушать. Комик рассердился и по-прежнему лег на
диван. На этот раз Анна Сидоровна не звала уже его к себе, и, таким образом,
должен с грустию я сказать, что после пятилетней спокойной жизни супруги
снова провели всю ночь на одиноких ложах, как это и часто случалось, когда
Виктор Павлыч был в труппе. На другой день Рымов, впрочем, пошел в контору.
Анна Сидоровна решилась без него употребить последнее средство: она
подсмотрела, куда муж спрятал свою тетрадку, нашла ее, изорвала на мелкие
кусочки и сожгла. Пришед домой, комик сейчас же хватился своей роли, но не
нашел и, вероятно, догадался о постигшей ее участи; но это для него ничего
не значило: он тотчас же написал всю роль на память и, как бы в досаду,
показал ее Анне Сидоровне; но та уже и отвечать ничего не могла, а только
вздохнула и, чтобы отплатить неверному, ушла на целый вечер к одной соседке
и там, насколько доставало у ней силы, играла равнодушно в свои козыри; но,
возвратясь домой, опять впала в тоску и легла. Несмотря на все эти отч
бурлацкое" - и снова начал отказываться, но Дилетаев снова польстил, и
трагик окончательно согласился и очень скоро выучил роль, хотя и была она
ему не по сердцу. Про "Братьев-разбойников" и говорить нечего, - он эту
поэму почти всю сам пересоздал и все это время походил совершенно на
сумасшедшего человека: никого не принимал, никуда не ездил, а все занимался
по этому предмету и в конце недели уже прислал Фани роль Елены - любовницы,
совсем отделанную и переписанную. Фанечка тоже действовала от души. Роль
гризетки она уже знала превосходно наизусть. Роль невесты выучила в два дня
и, наконец, хотя и не с большим желанием, принялась за роль Елены. Качучу
она уже танцевала очень мило.
В племяннике своем Дилетаев встретил опять большое затруднение: Мишель
никак не хотел играть и даже нагрубил ему в такой мере, что он принужден был
выгнать его из дому и решился было написать записку к аптекарю и просить
того, несмотря на картавый выговор и совершенное незнание русского языка,
сыграть Анучкина; но, впрочем, молодой человек, сходив к Дарье Ивановне,
опомнился: взял роль и начал ее изучать вместе с нею. Не знаю, действительно
ли они учили свои роли, но только говорили беспрестанно и даже устроили
какую-то странную между собой игру: "Перестаньте, Мишель, я уйду", -
говорила вдруг Дарья Ивановна и уходила в темный коридор, но Мишель следовал
за ней и в коридор. "Ну, так я в мезонин", - говорила она. Мишель шел за ней
и в мезонин. "Ну, будет... довольно... я хочу сидеть в гостиной", - говорила
Дарья Ивановна и шла в гостиную. Мишель тоже следовал за нею.
Что касается до комика, то предчувствие Анны Сидоровны, что театр опять
собьет его с панталыку, отчасти начало оправдываться. В тот же день он не
пошел в контору, а ушел во вторую комнату, затворил дверь, заставил ее
комодом и принялся что-то бормотать. Не осушая глаз, бедная женщина готовила
в этот день кушанье; но есть ничего не могла. Браниться и говорить мужу тоже
не хотела: она по опыту знала, что от этого не будет никакой пользы. Вечером
она отправилась ко всенощной и со слезами молилась, чтобы отвратился ее Витя
от этой, словно с ветра напущенной на него, блажи.
Когда она пришла домой, Рымов вышел уже из своей засады. Ему, видно,
стало жаль жены, и он хотел было вразумить ее, но тщетно: она заткнула себе
уши и не хотела ничего слушать. Комик рассердился и по-прежнему лег на
диван. На этот раз Анна Сидоровна не звала уже его к себе, и, таким образом,
должен с грустию я сказать, что после пятилетней спокойной жизни супруги
снова провели всю ночь на одиноких ложах, как это и часто случалось, когда
Виктор Павлыч был в труппе. На другой день Рымов, впрочем, пошел в контору.
Анна Сидоровна решилась без него употребить последнее средство: она
подсмотрела, куда муж спрятал свою тетрадку, нашла ее, изорвала на мелкие
кусочки и сожгла. Пришед домой, комик сейчас же хватился своей роли, но не
нашел и, вероятно, догадался о постигшей ее участи; но это для него ничего
не значило: он тотчас же написал всю роль на память и, как бы в досаду,
показал ее Анне Сидоровне; но та уже и отвечать ничего не могла, а только
вздохнула и, чтобы отплатить неверному, ушла на целый вечер к одной соседке
и там, насколько доставало у ней силы, играла равнодушно в свои козыри; но,
возвратясь домой, опять впала в тоску и легла. Несмотря на все эти отч