ет, ничего
общего.
В этом нравственном полуусыплении не суждено было, однако, Иосафу
заглохнуть навсегда: на втором, кажется, курсе он как-то вечером вышел
прогуляться к на одной из главных улиц встретил целую ватагу студентов.
Впереди всех шел некто своекоштный студент Охоботов, присланный в училище на
выучку от Войска Донского и остававшийся в оном лет уже около пяти, так что
начальство его, наконец, спросило бумагой училищное начальство: как и что
Охоботов и скоро ли, наконец, выучится? Его призвали в совет и спрашивали:
что отвечать на это?
- Да пишите, что начинаю подавать надежды, - отвечал он очень спокойно.
Все рассмеялись, но так и написали. Охоботов же по-прежнему продолжал
почитывать и заниматься, чем ему хотелось, а главное - пребывать в известном
студенческом трактире "Бычок", где он с другими своими товарищами, тоже
постоянно тут пребывавшими, играл на бильярде, спорил, рассуждал и вообще
слыл между ними за очень умного и душевного малого.
В настоящем случае он шел что-то очень мрачный, скоро шагая и
нахлобучив фуражку. Поравнявшись с Ферапонтовым, он остановил его.
- Пушкин ранен на дуэли и умер, - сказал он каким-то глухим голосом.
Иосаф молча посмотрел на него: он не без удивления заметил, что глаза у
Охоботова были как бы воспалены от слез.
- Сейчас идем к Вознесенью служить панихиду по нем. Идем с нами! -
проговорил Охоботов.
Иосаф механически повернул и все еще хорошенько не мог понять, что это
значит. На улицах между тем царствовала совершенная тишина. Неторопливо и в
каком-то молчании прошли все до самой церкви. Перед домом священника
Охоботов взялся вызвать его и действительно через несколько минут вышел со
священником, который только мотал от удивления головой.
- Ну уж вы, господа студенты, народец! - говорил он, отпирая огромным
ключом огромную церковную дверь.
Вошли. Всех обдало мраком и сыростью. Засветили несколько свечек.
Иосафу и другому еще студенту, второму басу после него, поручили исполнять
обязанность дьячков. Священник надел черные ризы и начал литию. После
возгласу его: "Упокой, господи, душу усопшего раба Александра", Ферапонтов и
товарищ его громко, так что потряслись церковные своды, запели: "Вечная
память, вечная память!" Прочие студенты тоже им подтягивали, и все почти
навзрыд плакали.
- Ну, панихидка - не лицемерная... не фальшивая! - говорил священник,
кончив службу и пожимая руку то у того, то у другого из студентов.
Выйдя из церкви, Охоботов распорядился, чтобы все шли в известный уж
нам "Бычок". Иосаф тоже последовал туда. В заведении этом была даже отведена
особая для студентов комната, в которую немногие уже из посторонней публики
рисковали входить.
- Господи! - проговорил Охоботов, садясь на свое обычное место на диван
и грустно склоняя голову. - Вчера еще только я читал с Машей его
"Онегина"... точно он напророчил себе смерть в своем Ленском... Где теперь
"и жажда знанья и труда... и вы, заветные мечтанья, вы, призрак жизни
неземной, вы, сны поэзии святой" - все кончено! Кусок мяса и глины остался
только, и больше ничего!
- Это ужасно! - воскликнул молоденький студент, тоже садясь и ероша
волосы.
- Да, скверниссимо, - подтвердил второй бас.
Иосаф на все происходившее смотрел выпуча глаза.
- Не скверниссимо, а подлиссимо! - воскликнул
общего.
В этом нравственном полуусыплении не суждено было, однако, Иосафу
заглохнуть навсегда: на втором, кажется, курсе он как-то вечером вышел
прогуляться к на одной из главных улиц встретил целую ватагу студентов.
Впереди всех шел некто своекоштный студент Охоботов, присланный в училище на
выучку от Войска Донского и остававшийся в оном лет уже около пяти, так что
начальство его, наконец, спросило бумагой училищное начальство: как и что
Охоботов и скоро ли, наконец, выучится? Его призвали в совет и спрашивали:
что отвечать на это?
- Да пишите, что начинаю подавать надежды, - отвечал он очень спокойно.
Все рассмеялись, но так и написали. Охоботов же по-прежнему продолжал
почитывать и заниматься, чем ему хотелось, а главное - пребывать в известном
студенческом трактире "Бычок", где он с другими своими товарищами, тоже
постоянно тут пребывавшими, играл на бильярде, спорил, рассуждал и вообще
слыл между ними за очень умного и душевного малого.
В настоящем случае он шел что-то очень мрачный, скоро шагая и
нахлобучив фуражку. Поравнявшись с Ферапонтовым, он остановил его.
- Пушкин ранен на дуэли и умер, - сказал он каким-то глухим голосом.
Иосаф молча посмотрел на него: он не без удивления заметил, что глаза у
Охоботова были как бы воспалены от слез.
- Сейчас идем к Вознесенью служить панихиду по нем. Идем с нами! -
проговорил Охоботов.
Иосаф механически повернул и все еще хорошенько не мог понять, что это
значит. На улицах между тем царствовала совершенная тишина. Неторопливо и в
каком-то молчании прошли все до самой церкви. Перед домом священника
Охоботов взялся вызвать его и действительно через несколько минут вышел со
священником, который только мотал от удивления головой.
- Ну уж вы, господа студенты, народец! - говорил он, отпирая огромным
ключом огромную церковную дверь.
Вошли. Всех обдало мраком и сыростью. Засветили несколько свечек.
Иосафу и другому еще студенту, второму басу после него, поручили исполнять
обязанность дьячков. Священник надел черные ризы и начал литию. После
возгласу его: "Упокой, господи, душу усопшего раба Александра", Ферапонтов и
товарищ его громко, так что потряслись церковные своды, запели: "Вечная
память, вечная память!" Прочие студенты тоже им подтягивали, и все почти
навзрыд плакали.
- Ну, панихидка - не лицемерная... не фальшивая! - говорил священник,
кончив службу и пожимая руку то у того, то у другого из студентов.
Выйдя из церкви, Охоботов распорядился, чтобы все шли в известный уж
нам "Бычок". Иосаф тоже последовал туда. В заведении этом была даже отведена
особая для студентов комната, в которую немногие уже из посторонней публики
рисковали входить.
- Господи! - проговорил Охоботов, садясь на свое обычное место на диван
и грустно склоняя голову. - Вчера еще только я читал с Машей его
"Онегина"... точно он напророчил себе смерть в своем Ленском... Где теперь
"и жажда знанья и труда... и вы, заветные мечтанья, вы, призрак жизни
неземной, вы, сны поэзии святой" - все кончено! Кусок мяса и глины остался
только, и больше ничего!
- Это ужасно! - воскликнул молоденький студент, тоже садясь и ероша
волосы.
- Да, скверниссимо, - подтвердил второй бас.
Иосаф на все происходившее смотрел выпуча глаза.
- Не скверниссимо, а подлиссимо! - воскликнул