вала было Мавра Исаевна по
этому предмету входить в сношения с начальницами разных монастырей, приютов,
ездила к ним, ласкалась, делала им подарки, чтобы они уделили ей хоть
какой-нибудь отросток из своего богатого питомника, но и тут счастья не
было: первый же взятый ею отпрыск вдруг обеременел, так что Мавра Исаевна,
спасая уж собственную честь, поспешила ее поскорее отправить обратно в
заведение. Последней приживалкой Мавры Исаевны была из дворян девица
Фелисата Ивановна, девушка богомольная и вначале обнаруживавшая к своей
благодетельнице такое почтение, что мыть ее в бане никому не позволяла,
кроме себя, и при этом еще объясняла, что у Мавры Исаевны такое тело, что
как ткнешь в него пальцем, так он и уйдет весь туда.
Раз мы обедали: тетушка, с своей обычно-гордой позой, я, всегда ее
немного притрухивавший, и Фелисата Ивановна. Последняя была что-то грустна и
молчалива. Мавра Исаевна, напротив, находилась в каком-то умиленном
настроении.
- Когда я была в Петербурге, - начала она даже несколько заискивающим
голосом, - познакомилась я с генеральшей Костиной. Муж ее, сенатор, вдруг
заинтересовался мной... просто этим скотским чувством, как все вы, гадкие
мужчины. "Генерал, - говорю я ему, - ни ваше звание, ни мое звание, ни ваши
лета, ни мои лета не позволяют нам упасть в эту пропасть".
- Что ж, эти Костины были богатые люди, хорошо жили? - поспешил я
спросить, чтоб как-нибудь не дать Мавре Исаевне разговориться на любимейшую
ее тему: оставаясь равнодушною к мужчинам, она любила рассказывать о победах
над ними!
- Она была племянница светлейшего, только, не больше... - отвечала она
мне внушительно, - каждую неделю бал со двором. Я говорю: "Я не могу у вас
бывать, вы знаете мой туалет и мои платья - раз, два и обчелся". - "Да вы
сделайте, - говорит мне Костина, - форменное платье, всякая дворянка имеет
на это право!"
- Какое же это форменное? - спросил я.
Мавра Исаевна прищурила глаза.
- Очень простенькое! - начала она. - Не знаю, как нынче, может быть,
уже переменилось, а тогда - черное гласе, на правом плече шифр дворянский,
на рукавах буфы, спереди, наотмашь, лопасти, а сзади - шлейф. Генеральша
Костина тоже в гласе, на левой стороне звезда, на правой - шифр уже
придворный... Три у них дочери были... очень милые девушки... танцуют...
Тогда только еще эта ваша дурацкая французская кадриль начала входить в
моду. Смотрю... что это такое? Растопырят платья и ходят, как павы. Ни
вкусу, ни манер - просто гадко видеть... чувствую, что внутри во мне все так
и кипит, а старый этот повеса, Костин, еще с любезностями вздумал
адресоваться... глазками делает... "Подите, говорю, прочь; видеть вас не
могу!" На другой день, только что еще проснулась и чувствую себя очень
нехорошо, приезжает ко мне Костина. Тут уж я не вытерпела. "Марья Ивановна,
- говорю я ей, - на что это нынешние девицы похожи? Где у них манеры, где у
них обращение, где эти умные разговоры?.." - "Душенька, душенька, говорит,
возьмите всех детей моих на воспитание..." Скороспелка этакая была, все бы
ей сейчас сделать, не обдумавши... "Марья Ивановна, говорю, правила моей
нравственности вот в чем состоят", - и этак, знаете, серьезно поговорила.
Ну, разумеется, не понравилось. "Посудите, говорит, я мать". - "Очень,
говорю, сужу и знаю; я сама мать и име
этому предмету входить в сношения с начальницами разных монастырей, приютов,
ездила к ним, ласкалась, делала им подарки, чтобы они уделили ей хоть
какой-нибудь отросток из своего богатого питомника, но и тут счастья не
было: первый же взятый ею отпрыск вдруг обеременел, так что Мавра Исаевна,
спасая уж собственную честь, поспешила ее поскорее отправить обратно в
заведение. Последней приживалкой Мавры Исаевны была из дворян девица
Фелисата Ивановна, девушка богомольная и вначале обнаруживавшая к своей
благодетельнице такое почтение, что мыть ее в бане никому не позволяла,
кроме себя, и при этом еще объясняла, что у Мавры Исаевны такое тело, что
как ткнешь в него пальцем, так он и уйдет весь туда.
Раз мы обедали: тетушка, с своей обычно-гордой позой, я, всегда ее
немного притрухивавший, и Фелисата Ивановна. Последняя была что-то грустна и
молчалива. Мавра Исаевна, напротив, находилась в каком-то умиленном
настроении.
- Когда я была в Петербурге, - начала она даже несколько заискивающим
голосом, - познакомилась я с генеральшей Костиной. Муж ее, сенатор, вдруг
заинтересовался мной... просто этим скотским чувством, как все вы, гадкие
мужчины. "Генерал, - говорю я ему, - ни ваше звание, ни мое звание, ни ваши
лета, ни мои лета не позволяют нам упасть в эту пропасть".
- Что ж, эти Костины были богатые люди, хорошо жили? - поспешил я
спросить, чтоб как-нибудь не дать Мавре Исаевне разговориться на любимейшую
ее тему: оставаясь равнодушною к мужчинам, она любила рассказывать о победах
над ними!
- Она была племянница светлейшего, только, не больше... - отвечала она
мне внушительно, - каждую неделю бал со двором. Я говорю: "Я не могу у вас
бывать, вы знаете мой туалет и мои платья - раз, два и обчелся". - "Да вы
сделайте, - говорит мне Костина, - форменное платье, всякая дворянка имеет
на это право!"
- Какое же это форменное? - спросил я.
Мавра Исаевна прищурила глаза.
- Очень простенькое! - начала она. - Не знаю, как нынче, может быть,
уже переменилось, а тогда - черное гласе, на правом плече шифр дворянский,
на рукавах буфы, спереди, наотмашь, лопасти, а сзади - шлейф. Генеральша
Костина тоже в гласе, на левой стороне звезда, на правой - шифр уже
придворный... Три у них дочери были... очень милые девушки... танцуют...
Тогда только еще эта ваша дурацкая французская кадриль начала входить в
моду. Смотрю... что это такое? Растопырят платья и ходят, как павы. Ни
вкусу, ни манер - просто гадко видеть... чувствую, что внутри во мне все так
и кипит, а старый этот повеса, Костин, еще с любезностями вздумал
адресоваться... глазками делает... "Подите, говорю, прочь; видеть вас не
могу!" На другой день, только что еще проснулась и чувствую себя очень
нехорошо, приезжает ко мне Костина. Тут уж я не вытерпела. "Марья Ивановна,
- говорю я ей, - на что это нынешние девицы похожи? Где у них манеры, где у
них обращение, где эти умные разговоры?.." - "Душенька, душенька, говорит,
возьмите всех детей моих на воспитание..." Скороспелка этакая была, все бы
ей сейчас сделать, не обдумавши... "Марья Ивановна, говорю, правила моей
нравственности вот в чем состоят", - и этак, знаете, серьезно поговорила.
Ну, разумеется, не понравилось. "Посудите, говорит, я мать". - "Очень,
говорю, сужу и знаю; я сама мать и име