йший холерик; его маленькой мысли беспрестанно надо работать,
фантазировать и выражать самое себя. В настоящую минуту он не выдерживает
молчания и останавливаестя перед священником.
- Вы дядю моего, Николая Степаныча, знавали? - спрашивает он как бы
случайно.
Священник поднимает на него глаза и бороду.
- Нет-с! - отвечал он с убийственным равнодушием.
- Храбрый был генерал, храбрый!..
Священник продолжает молчать.
- Я, собственно, служил в кавалерии! - говорил Хариков.
Он, собственно, служил офицером в комиссариате.
- И под Глагау, господи!.. Двинули нас сбить неприятельскую позицию по
правую, этак, сторону от города... Пошли мы сначала на рысях, палаши
наголо... Глядим, пехота - раз, два - выстроились в каре. Вы знаете, что
такое каре?
- Нет-с! - отвечал и на это священник и, вытянув из бороды два волоска,
начал внимательно их рассматривать.
- Отличная штука! Четырехугольник из людей - ни больше, ни меньше;
штыки вперед, задняя шеренга: "Пиф! паф!" - совершенная щетина, с пульками
только, которые летают около вас, как шмели, никакая кавалерия не возьмет -
надо сразу... Командир наш командует: "Марш назад!" - потом: "Налево кругом,
марш, марш!" Летим!.. Мне как-то, - уж это именно бог! - между двух ружей
удалось проскакать. Тут стоит только одному прорваться, и, конечно: весь
полк за мной. Направо саблей!.. Налево саблей!.. Лошади ногами топчут!
Евграф Петрович стал было даже своими маленькими ручками и ножками
представлять все это в лицах и особенно живо, как лошади топчут неприятеля
ногами; но в это время вошел покойный отец, по обыкновению мрачный и
суровый, и сел тут же в зале.
- Что это он тебе расписывает? - спросил он священника, указывая
глазами на Евграфа Петровича.
- Про войну рассказывает-с, - отвечал тот.
- Про дело при Глагау припоминаю, - подхватил Хариков.
Он знал, что в присутствии отца продолжать разговор в прежнем тоне ему
не было никакой возможности, но и замолчать сразу было неловко: он решился
выбрать средину.
- В тот день, - продолжал он далеко уже не с такой самоуверенностью, -
послали меня с известием...
- К кому? - перебил его отец каким-то бесстрастным голосом.
- Не помню к кому... - почти пискнул Евграф Петрович.
- О чем?
- Кажется, что, сколько теперь помню, что... Витгенштейн наступает или
отступает...
- А!.. - протянул отец.
- Только поехал я с... Лошадь у меня была отличная, - продолжал
Хариков, голос его заметно дрожал, - только вдруг, вижу я, от
неприятельского авангарда отделился польский уланчик и за мной... Я как бы
дальше от него, а он ко мне все ближе; вижу, и копьецо от меня недалеко - я
хвать из седла пистолет; бац - осечка! Копьецо уж и гораздо ближе ко мне: я
другой раз бац - осечка! Копьецо уж почти у хвоста моей лошади... делать
нечего, перекрестился (Евграф Петрович закусил при этом злобно губы),
перехватил пистолет дулом в руку и пустил его на волю божию и прямо угадал
молодцу в висок... закачался он на седле - и головку закинул назад.
- Это случилось не в двенадцатом году... - перебил его отец.
- Как не в двенадцатом? - спросил Хариков.
- И не при Глагау, и не с тобой, а в польскую кампанию действительно
один наш кирасир убил польского улана холодным пистолетом, и это я тебе даже
и рассказывал...
фантазировать и выражать самое себя. В настоящую минуту он не выдерживает
молчания и останавливаестя перед священником.
- Вы дядю моего, Николая Степаныча, знавали? - спрашивает он как бы
случайно.
Священник поднимает на него глаза и бороду.
- Нет-с! - отвечал он с убийственным равнодушием.
- Храбрый был генерал, храбрый!..
Священник продолжает молчать.
- Я, собственно, служил в кавалерии! - говорил Хариков.
Он, собственно, служил офицером в комиссариате.
- И под Глагау, господи!.. Двинули нас сбить неприятельскую позицию по
правую, этак, сторону от города... Пошли мы сначала на рысях, палаши
наголо... Глядим, пехота - раз, два - выстроились в каре. Вы знаете, что
такое каре?
- Нет-с! - отвечал и на это священник и, вытянув из бороды два волоска,
начал внимательно их рассматривать.
- Отличная штука! Четырехугольник из людей - ни больше, ни меньше;
штыки вперед, задняя шеренга: "Пиф! паф!" - совершенная щетина, с пульками
только, которые летают около вас, как шмели, никакая кавалерия не возьмет -
надо сразу... Командир наш командует: "Марш назад!" - потом: "Налево кругом,
марш, марш!" Летим!.. Мне как-то, - уж это именно бог! - между двух ружей
удалось проскакать. Тут стоит только одному прорваться, и, конечно: весь
полк за мной. Направо саблей!.. Налево саблей!.. Лошади ногами топчут!
Евграф Петрович стал было даже своими маленькими ручками и ножками
представлять все это в лицах и особенно живо, как лошади топчут неприятеля
ногами; но в это время вошел покойный отец, по обыкновению мрачный и
суровый, и сел тут же в зале.
- Что это он тебе расписывает? - спросил он священника, указывая
глазами на Евграфа Петровича.
- Про войну рассказывает-с, - отвечал тот.
- Про дело при Глагау припоминаю, - подхватил Хариков.
Он знал, что в присутствии отца продолжать разговор в прежнем тоне ему
не было никакой возможности, но и замолчать сразу было неловко: он решился
выбрать средину.
- В тот день, - продолжал он далеко уже не с такой самоуверенностью, -
послали меня с известием...
- К кому? - перебил его отец каким-то бесстрастным голосом.
- Не помню к кому... - почти пискнул Евграф Петрович.
- О чем?
- Кажется, что, сколько теперь помню, что... Витгенштейн наступает или
отступает...
- А!.. - протянул отец.
- Только поехал я с... Лошадь у меня была отличная, - продолжал
Хариков, голос его заметно дрожал, - только вдруг, вижу я, от
неприятельского авангарда отделился польский уланчик и за мной... Я как бы
дальше от него, а он ко мне все ближе; вижу, и копьецо от меня недалеко - я
хвать из седла пистолет; бац - осечка! Копьецо уж и гораздо ближе ко мне: я
другой раз бац - осечка! Копьецо уж почти у хвоста моей лошади... делать
нечего, перекрестился (Евграф Петрович закусил при этом злобно губы),
перехватил пистолет дулом в руку и пустил его на волю божию и прямо угадал
молодцу в висок... закачался он на седле - и головку закинул назад.
- Это случилось не в двенадцатом году... - перебил его отец.
- Как не в двенадцатом? - спросил Хариков.
- И не при Глагау, и не с тобой, а в польскую кампанию действительно
один наш кирасир убил польского улана холодным пистолетом, и это я тебе даже
и рассказывал...