- С кирасиром, может быть, случилось само по себе, а со мной само по
себе! - затараторил Хариков.
- С тобой случилось другое, - ответил отец, - ты убежал из
провиантского магазина от сорока мышей.
Евграф Петрович сильно покраснел.
- Вот вздор какой! Я бежал не от крыс, а от неприятеля: на меня
кинулись два французские карабинера; я схватил одного за шивороток, другого
за шивороток, треснул их головами и ушел от них.
- Ты сидел в магазине, - продолжал отец тем же бесстрастным голосом, -
и считал там казенные мешки с хлебом; в это время из одного амбара в другой
переходило стадо крыс; ты испугался и убежал от них.
- Говорить все можно! - произнес Хариков обиженным голосом. - Если я
убежал от крыс, за что же мне пур-ле-мерит дали?
- Не знаю, за что! - отвечал отец оскорбительнейшим образом.
Собственно говоря, Евграф Петрович и сам хорошенько не знал, за что ему
дали этот крест. За какие-то успешные распоряжения нашего интендантства при
Глагау или где-то прислано было от прусского правительства десятка два
пур-ле-меритов, и один из них упал на благородную грудь моего героя.
- Вот он мне за что дан! - воскликнул он и, проворно отмахнув рукав
сюртука, показал довольно большой рубец.
- Э, брат, нет! Знаем! Это нарочно травленный! - воскликнул, в свою
очередь, отец. - Боздерман сказывал нам, как ты просил его травить тебе руку
и непременно, чтоб рубец остался.
Евграф Петрович развел только на это руками. Выражение его лица как бы
говорило, что клевета человеческая дальше идти не может. Чем бы этот
разговор кончился - неизвестно, но вошла матушка. Евграф Петрович поспешил
перед ней модно расшаркаться, поцеловал у нее руку и осведомился об ее
здоровье.
Во время всенощной он заметно молился на старинный офицерский манер, то
есть клал небольшие крестики и едва склонял голову. Затем почему-то с
особенным чувством пропел "От юности моея мнози борют мя страсти", но когда
начали "Взбранной воеводе", он подперся рукою в бок, как бы держась за шарф;
откуда бас у него взялся, пропел целый псалом, ни в одной ноте не
сорвавшись, и, кончив, проговорил: "Прекрасная стихера! Теперь бы
духовенство сзади; в воздухе знамена; барабанщики и кларнетисты вперед -
прелесть!"
Мне всего раз еще удалось, уже на смертном одре, видеть этого
маленького храбреца в его маленькой усадьбе, в маленьком домике и маленькой
спальне, в которой не было уже никаких следов здорового человека: всюду был
удушливый воздух, везде стояли баночки с лекарством, и только на столике у
кровати лежал пур-ле-мерит на совершенно свежей ленте. Когда я сел около
Евграфа Петровича, он крепко сжал мне руку.
- Вы, вероятно, будете у меня на похоронах, - проговорил он совершенно
спокойным голосом, - прикажите, пожалуйста, чтоб крест этот несли перед моим
гробом, я заслужил его кровью моею!
Читатель знает, какою он его кровью заслужил.
Через неделю он умер. Я долгом себе поставил исполнить его предсмертное
желание, и даже сам нес крест на малиновой подушке, которую покойник,
задолго еще до смерти, поспешил для себя приготовить.
Слава великого Суворова, еще свежо тогда витавшая над всем нашим
войском, задела своим обаятельным крылом и душу Евграфа Петровича; во всех
своих мечтаниях он воображал себя и храбрецом, и генералом, и увешанным
кре
себе! - затараторил Хариков.
- С тобой случилось другое, - ответил отец, - ты убежал из
провиантского магазина от сорока мышей.
Евграф Петрович сильно покраснел.
- Вот вздор какой! Я бежал не от крыс, а от неприятеля: на меня
кинулись два французские карабинера; я схватил одного за шивороток, другого
за шивороток, треснул их головами и ушел от них.
- Ты сидел в магазине, - продолжал отец тем же бесстрастным голосом, -
и считал там казенные мешки с хлебом; в это время из одного амбара в другой
переходило стадо крыс; ты испугался и убежал от них.
- Говорить все можно! - произнес Хариков обиженным голосом. - Если я
убежал от крыс, за что же мне пур-ле-мерит дали?
- Не знаю, за что! - отвечал отец оскорбительнейшим образом.
Собственно говоря, Евграф Петрович и сам хорошенько не знал, за что ему
дали этот крест. За какие-то успешные распоряжения нашего интендантства при
Глагау или где-то прислано было от прусского правительства десятка два
пур-ле-меритов, и один из них упал на благородную грудь моего героя.
- Вот он мне за что дан! - воскликнул он и, проворно отмахнув рукав
сюртука, показал довольно большой рубец.
- Э, брат, нет! Знаем! Это нарочно травленный! - воскликнул, в свою
очередь, отец. - Боздерман сказывал нам, как ты просил его травить тебе руку
и непременно, чтоб рубец остался.
Евграф Петрович развел только на это руками. Выражение его лица как бы
говорило, что клевета человеческая дальше идти не может. Чем бы этот
разговор кончился - неизвестно, но вошла матушка. Евграф Петрович поспешил
перед ней модно расшаркаться, поцеловал у нее руку и осведомился об ее
здоровье.
Во время всенощной он заметно молился на старинный офицерский манер, то
есть клал небольшие крестики и едва склонял голову. Затем почему-то с
особенным чувством пропел "От юности моея мнози борют мя страсти", но когда
начали "Взбранной воеводе", он подперся рукою в бок, как бы держась за шарф;
откуда бас у него взялся, пропел целый псалом, ни в одной ноте не
сорвавшись, и, кончив, проговорил: "Прекрасная стихера! Теперь бы
духовенство сзади; в воздухе знамена; барабанщики и кларнетисты вперед -
прелесть!"
Мне всего раз еще удалось, уже на смертном одре, видеть этого
маленького храбреца в его маленькой усадьбе, в маленьком домике и маленькой
спальне, в которой не было уже никаких следов здорового человека: всюду был
удушливый воздух, везде стояли баночки с лекарством, и только на столике у
кровати лежал пур-ле-мерит на совершенно свежей ленте. Когда я сел около
Евграфа Петровича, он крепко сжал мне руку.
- Вы, вероятно, будете у меня на похоронах, - проговорил он совершенно
спокойным голосом, - прикажите, пожалуйста, чтоб крест этот несли перед моим
гробом, я заслужил его кровью моею!
Читатель знает, какою он его кровью заслужил.
Через неделю он умер. Я долгом себе поставил исполнить его предсмертное
желание, и даже сам нес крест на малиновой подушке, которую покойник,
задолго еще до смерти, поспешил для себя приготовить.
Слава великого Суворова, еще свежо тогда витавшая над всем нашим
войском, задела своим обаятельным крылом и душу Евграфа Петровича; во всех
своих мечтаниях он воображал себя и храбрецом, и генералом, и увешанным
кре