есмешными комедиями и смешными драмами, с их высокоценными операми, в
которых постоянно появлялись то какая-нибудь дива-примадонна с
инструментальным голосом, то необыкновенно складные станом тенора
(последних, по большей части, женская половина публики года в три совсем
порешала). Таким образом, в Европе для Бегушева ничего не оставалось
привлекательного и заманчивого. Мысль, что там все мало-помалу превращается
в мещанство, более и более в нем укоренялась. Всякий европейский человек ему
казался лавочником, и он с клятвою уверял, что от каждого из них носом даже
чувствовал запах медных пятаков. Вообще все суждения его об Европе
отличались злостью, остроумием и, пожалуй, справедливостью, доходящею иногда
почти до пророчества: еще задолго, например, до франко-прусской войны он
говорил: "Пусть господа Кошуты и Мадзини сходят со сцены: им там нет более
места, - из-за задних гор показывается каска Бисмарка!" После парижского
разгрома, который ему был очень досаден, Бегушев, всегда любивший романские
племена больше германских, напился даже пьян и в бешенстве, ударив по столу
своим могучим кулаком, воскликнул: "Вздор-с! Этому не быть долго: немцы не
могут управлять Европой, - это противоречило бы эстетике истории!.."
В продолжение всей своей заграничной жизни Бегушев очень много
сближался с русской эмиграцией, но она как-то на его глазах с каждым годом
все ниже и ниже падала: вместо людей умных, просвещенных, действительно
гонимых и несправедливо оскорбленных, - к числу которых Бегушев отчасти
относил и себя, - стали появляться господа, которых и видеть ему было
тяжело.
Наскучавшись и назлившись в Европе, Бегушев пробовал несколько раз
возвращаться в Россию; проживал месяца по два, по три, по полугоду в
Петербурге, блестящим образом говорил в салонах и Английском клубе, а затем
снова уезжал за границу, потому что и на родине у него никакого настоящего,
существенного дела не было; не на службу же государственную было поступать
ему в пятьдесят лет и в чине поручика в отставке!.. Что касается до
предложения некоторых друзей его идти по выборам и сделать из себя
представителя земских сил, Бегушев только ядовито улыбался и отвечал: "Стар
я-с и мало знаю мою страну!" В сущности же он твердо был убежден, что и
сделать тут ничего нельзя, потому что на ложку дела всегда бывает целая
бочка болтовни и хвастовства! В Россию Бегушев еще менее даже, чем в Европу,
верил и совершенно искренне соглашался с тем мнением, что она есть огромное
пастбище второстепенных племен. При таком пессимистическом взгляде на все в
Бегушеве не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии, и поэзии не в книгах
только и образцах искусства, а в самой жизни: ему мерещилось, что он
встретит еще женщину, которая полюбит его искренне и глубоко, и что он ей
ответит тем же. Человеку редко не удается хоть отчасти осуществить постоянно
и упорно им лелеемую мечту. В один летний сезон Бегушев приехал на воды;
общество было там многочисленное и наполовину состояло из русских, и по
преимуществу женщин. Все они хорошо знали Бегушева и бесконечно его уважали,
как постоянного жителя Европы. Его еще молодцеватую и красивую фигуру
беспрестанно видели то в тех, то в других кружках, сам же Бегушев вряд ли
чувствовал большое удовольствие от этого общества; но вот с не
которых постоянно появлялись то какая-нибудь дива-примадонна с
инструментальным голосом, то необыкновенно складные станом тенора
(последних, по большей части, женская половина публики года в три совсем
порешала). Таким образом, в Европе для Бегушева ничего не оставалось
привлекательного и заманчивого. Мысль, что там все мало-помалу превращается
в мещанство, более и более в нем укоренялась. Всякий европейский человек ему
казался лавочником, и он с клятвою уверял, что от каждого из них носом даже
чувствовал запах медных пятаков. Вообще все суждения его об Европе
отличались злостью, остроумием и, пожалуй, справедливостью, доходящею иногда
почти до пророчества: еще задолго, например, до франко-прусской войны он
говорил: "Пусть господа Кошуты и Мадзини сходят со сцены: им там нет более
места, - из-за задних гор показывается каска Бисмарка!" После парижского
разгрома, который ему был очень досаден, Бегушев, всегда любивший романские
племена больше германских, напился даже пьян и в бешенстве, ударив по столу
своим могучим кулаком, воскликнул: "Вздор-с! Этому не быть долго: немцы не
могут управлять Европой, - это противоречило бы эстетике истории!.."
В продолжение всей своей заграничной жизни Бегушев очень много
сближался с русской эмиграцией, но она как-то на его глазах с каждым годом
все ниже и ниже падала: вместо людей умных, просвещенных, действительно
гонимых и несправедливо оскорбленных, - к числу которых Бегушев отчасти
относил и себя, - стали появляться господа, которых и видеть ему было
тяжело.
Наскучавшись и назлившись в Европе, Бегушев пробовал несколько раз
возвращаться в Россию; проживал месяца по два, по три, по полугоду в
Петербурге, блестящим образом говорил в салонах и Английском клубе, а затем
снова уезжал за границу, потому что и на родине у него никакого настоящего,
существенного дела не было; не на службу же государственную было поступать
ему в пятьдесят лет и в чине поручика в отставке!.. Что касается до
предложения некоторых друзей его идти по выборам и сделать из себя
представителя земских сил, Бегушев только ядовито улыбался и отвечал: "Стар
я-с и мало знаю мою страну!" В сущности же он твердо был убежден, что и
сделать тут ничего нельзя, потому что на ложку дела всегда бывает целая
бочка болтовни и хвастовства! В Россию Бегушев еще менее даже, чем в Европу,
верил и совершенно искренне соглашался с тем мнением, что она есть огромное
пастбище второстепенных племен. При таком пессимистическом взгляде на все в
Бегушеве не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии, и поэзии не в книгах
только и образцах искусства, а в самой жизни: ему мерещилось, что он
встретит еще женщину, которая полюбит его искренне и глубоко, и что он ей
ответит тем же. Человеку редко не удается хоть отчасти осуществить постоянно
и упорно им лелеемую мечту. В один летний сезон Бегушев приехал на воды;
общество было там многочисленное и наполовину состояло из русских, и по
преимуществу женщин. Все они хорошо знали Бегушева и бесконечно его уважали,
как постоянного жителя Европы. Его еще молодцеватую и красивую фигуру
беспрестанно видели то в тех, то в других кружках, сам же Бегушев вряд ли
чувствовал большое удовольствие от этого общества; но вот с не