рый тоже был портной, сильно нюхал табак и страстно любил
выпить. Шить, впрочем, он уже ничего не мог - по случаю слабости зрения и
дрожания в руках; единственное его занятие было, что он вязал шерстяные
чулки, которые и продавал у Иверских ворот, а при этом выпрашивал и
подаянье, которое прямо и проносил в кабак; касательно табаку его
обеспечивал Александр Иванович, велевший, по ходатайству Минодоры, каждый
месяц выдавать Дормидонычу по два рубля серебром в месяц. В настоящий вечер
Дормидоныч, стремясь воспользоваться возможностью понасосаться на даровщину,
тянул стакан за стаканом пунш. Маремьяша, разодетая еще лучше Минодоры,
блистала даже небольшими брильянтиками в серьгах и брошке. Два молодые лакея
прислушивались к звонку Александра Ивановича, и когда тот раздавался, они
поочередно убегали к нему и, исполнив приказание барина, возвращались к
трапезе и тоже позанялись пуншем. Прокофий, ничего почти не пивший, был
мрачней, чем когда-либо, и по временам взглядывал то на жену, то на старшего
сынишку, которого он любил, кажется, больше других детей.
Посреди всеобщего молчания вдруг заговорил Дормидоныч, обращаясь к
Прокофью:
- А гроб господень вы видели там?
- Где?
- Где вы были, как нам рассказывали.
- Дурак! - обругал его Прокофий - вероятно за нетвердое знакомство с
географией.
- Хоть бы бог привел съездить на Афонские горы{334}, - сказала
Маремьяша. - Когда мы с Аделаидой Ивановной жили еще в деревне, к нам
заезжал один греческий монах и рассказывал, как там в монастырях-то хорошо!
Прокофий при этом злобно взглянул на Маремьяшу. Он был с барином и на
Афоне; но из этого путешествия помнил то лишь обстоятельство, что у них в
сих святых бы, кажется, местах украли чемодан.
- А ты вынимал жеребий? - обратился он затем к одному из молодых
лакеев.
- Вынимал-с! - отвечал тот.
Прокофию давно уже вся его собратия говорила "вы", и даже иногда с
прибавлением "с".
- Ведь притянут теперь тебя, - продолжал Прокофий.
- Говорят-с! - отвечал лакей.
- И прямо тебе турка пулю в лоб всадит... благо лоб-то широкий, -
пошутил над ним повар.
- Что ж, на то и война! - произнес ветрено молодой лакей.
- Как бы и тебе стали целиться в брюхо, так не промахнулись бы! -
оборвал еще раз повара Прокофий.
- Это верно! - согласился тот и ударил себя по животу.
Минодора на это чуть заметно усмехнулась, а Маремьяша стыдливо опустила
глаза в землю.
- Теперь надо молить царицу небесную, чтобы она помогла нашим воинам
завоевать славян... - начала было она выпечатывать.
- А зачем они нам? - остановил ее озлобленным голосом Прокофий. - Видал
я их много; шлялись они к нам в Париже... Барин им денег давал, поил и
кормил их!..
Прокофий тут перемешал: к Бегушеву ходили не одни славяне, а и
эмигранты поляки, жиды и даже обнищавшие французские рабочие.
- Наталья Сергеевна на что уж была добрая, - продолжал он с искаженным
от злости лицом, - и та мне приказывала, чтобы я не пускал всех этих
шляющих, болтающих: "Моли бога об нас!.." Христарадник народ, как и у нас
вон!.. - заключил Прокофий и при этом почти прямо указал глазами на
Дормидоныча.
Чувства милосердия и сострадания к слабым у Прокофия совершенно не
было!
- Христарадники, брат, люди божьи!.. Им помоги - вс
выпить. Шить, впрочем, он уже ничего не мог - по случаю слабости зрения и
дрожания в руках; единственное его занятие было, что он вязал шерстяные
чулки, которые и продавал у Иверских ворот, а при этом выпрашивал и
подаянье, которое прямо и проносил в кабак; касательно табаку его
обеспечивал Александр Иванович, велевший, по ходатайству Минодоры, каждый
месяц выдавать Дормидонычу по два рубля серебром в месяц. В настоящий вечер
Дормидоныч, стремясь воспользоваться возможностью понасосаться на даровщину,
тянул стакан за стаканом пунш. Маремьяша, разодетая еще лучше Минодоры,
блистала даже небольшими брильянтиками в серьгах и брошке. Два молодые лакея
прислушивались к звонку Александра Ивановича, и когда тот раздавался, они
поочередно убегали к нему и, исполнив приказание барина, возвращались к
трапезе и тоже позанялись пуншем. Прокофий, ничего почти не пивший, был
мрачней, чем когда-либо, и по временам взглядывал то на жену, то на старшего
сынишку, которого он любил, кажется, больше других детей.
Посреди всеобщего молчания вдруг заговорил Дормидоныч, обращаясь к
Прокофью:
- А гроб господень вы видели там?
- Где?
- Где вы были, как нам рассказывали.
- Дурак! - обругал его Прокофий - вероятно за нетвердое знакомство с
географией.
- Хоть бы бог привел съездить на Афонские горы{334}, - сказала
Маремьяша. - Когда мы с Аделаидой Ивановной жили еще в деревне, к нам
заезжал один греческий монах и рассказывал, как там в монастырях-то хорошо!
Прокофий при этом злобно взглянул на Маремьяшу. Он был с барином и на
Афоне; но из этого путешествия помнил то лишь обстоятельство, что у них в
сих святых бы, кажется, местах украли чемодан.
- А ты вынимал жеребий? - обратился он затем к одному из молодых
лакеев.
- Вынимал-с! - отвечал тот.
Прокофию давно уже вся его собратия говорила "вы", и даже иногда с
прибавлением "с".
- Ведь притянут теперь тебя, - продолжал Прокофий.
- Говорят-с! - отвечал лакей.
- И прямо тебе турка пулю в лоб всадит... благо лоб-то широкий, -
пошутил над ним повар.
- Что ж, на то и война! - произнес ветрено молодой лакей.
- Как бы и тебе стали целиться в брюхо, так не промахнулись бы! -
оборвал еще раз повара Прокофий.
- Это верно! - согласился тот и ударил себя по животу.
Минодора на это чуть заметно усмехнулась, а Маремьяша стыдливо опустила
глаза в землю.
- Теперь надо молить царицу небесную, чтобы она помогла нашим воинам
завоевать славян... - начала было она выпечатывать.
- А зачем они нам? - остановил ее озлобленным голосом Прокофий. - Видал
я их много; шлялись они к нам в Париже... Барин им денег давал, поил и
кормил их!..
Прокофий тут перемешал: к Бегушеву ходили не одни славяне, а и
эмигранты поляки, жиды и даже обнищавшие французские рабочие.
- Наталья Сергеевна на что уж была добрая, - продолжал он с искаженным
от злости лицом, - и та мне приказывала, чтобы я не пускал всех этих
шляющих, болтающих: "Моли бога об нас!.." Христарадник народ, как и у нас
вон!.. - заключил Прокофий и при этом почти прямо указал глазами на
Дормидоныча.
Чувства милосердия и сострадания к слабым у Прокофия совершенно не
было!
- Христарадники, брат, люди божьи!.. Им помоги - вс