и не уехала ли
куда-нибудь?
Маремьяша, втайне понимавшая, сколько делает благодеяний Александр
Иванович для ее барыни, вследствие этого бесконечно боявшаяся Александра
Ивановича, приняла с восторгами это приказание и, очень невдолге исполнив
его, возвратилась.
- Домна Осиповна, - начала она докладывать Бегушеву, - не знаю, правда
ли это или нет, - изволили в рассудке тронуться; все рвут, мечут с себя...
супруг их, доктор, сказывала прислуга, бился-бился с нею и созвал докторов,
губернатора, полицеймейстеров, и ее почесть что силой увезли в сумасшедший
дом.
- Разве у себя он не мог ее пользовать, негодяй этакой! - воскликнул
Бегушев.
- Прислуга их тоже удивляются тому, - отвечала Маремьяша. - "Что ж,
говорят, мы при чем теперь остались: жалованья не уплачено никому за месяц,
сам господин доктор переехал на другую квартиру и взял только мебель
себе!"... В доме все раскидано, разбросано - страсть взглянуть.
- Хорошо, спасибо тебе! - остановил Бегушев Маремьяшу.
Та ушла, не совсем довольная, что Александр Иванович не дал ей ни
копейки за исполненное поручение.
"Новый щелчок от судьбы: как только Домна Осиповна приехала ко мне, так
сейчас же с ума спятила", - обвинил он, по обыкновению, себя.
Вслед за тем Бегушев начал ездить по разным присутственным местам и
написал письмо к Тюменеву, в котором говорил ему, что он желает поступить в
действующую армию на Кавказ и чтобы Тюменев схлопотал ему это в Петербурге.
Тот спросил Бегушева на его письмо телеграммой: "Зачем ты это делаешь?" -
"Затем, - отвечал ему тоже телеграммой Бегушев, - что там я могу хоть
немножко быть полезен, а в другом месте нет". Граф Хвостиков, которому
Бегушев, конечно, ни слова не говорил об этом, стал подмечать и подозревать,
что Бегушев что-то такое замышляет и что ему оставаться долее у него
ненадежно. Впрочем, на этот случай граф заранее себя до некоторой степени
обеспечил, так как немедля же после чтения пьесы Татьяны Васильевны он
написал и напечатал хвалебнейшую статью о сем имеющемся скоро появиться в
свете произведении и подписался под этой рекламой полной своей фамилией.
Номер газеты, где она была напечатана, граф сам привез к Татьяне Васильевне
и торжественно сказал ей: "Вы видите, я не обманул вас!"
Когда Татьяна Васильевна читала статью, слезы капали из ее некрасивых
глаз.
- Прочти, что обо мне написано! - сказала она растроганным голосом
мужу, передавая ему газету.
Тот прочитал.
- Это очень лестно и приятно! - проговорил генерал. - И вы автор этой
статьи? - отнесся он к Хвостикову.
- Я!.. Но будет еще статья того критика Кликушина, который был у вас;
вероятно, и Долгов напишет разбор... он мне даже говорил о плане своего
отзыва.
- Какой же он будет? Расскажите мне! - пристала к нему Татьяна
Васильевна.
Хвостиков поставлен был в затруднительное положение. Долгов
действительно говорил ему, что он намерен писать о драме вообще и драме
русской в особенности, желая в статье своей доказать... - Но что такое
доказать, - граф совершенно не понял. Он был не склонен к чересчур
отвлеченному мышлению, а Долгов в этой беседе занесся в самые высшие
философско-исторические и философско-эстетические сферы.
- Что, собственно, фантазировал Долгов, - передать трудно; для этого
надобно иметь
куда-нибудь?
Маремьяша, втайне понимавшая, сколько делает благодеяний Александр
Иванович для ее барыни, вследствие этого бесконечно боявшаяся Александра
Ивановича, приняла с восторгами это приказание и, очень невдолге исполнив
его, возвратилась.
- Домна Осиповна, - начала она докладывать Бегушеву, - не знаю, правда
ли это или нет, - изволили в рассудке тронуться; все рвут, мечут с себя...
супруг их, доктор, сказывала прислуга, бился-бился с нею и созвал докторов,
губернатора, полицеймейстеров, и ее почесть что силой увезли в сумасшедший
дом.
- Разве у себя он не мог ее пользовать, негодяй этакой! - воскликнул
Бегушев.
- Прислуга их тоже удивляются тому, - отвечала Маремьяша. - "Что ж,
говорят, мы при чем теперь остались: жалованья не уплачено никому за месяц,
сам господин доктор переехал на другую квартиру и взял только мебель
себе!"... В доме все раскидано, разбросано - страсть взглянуть.
- Хорошо, спасибо тебе! - остановил Бегушев Маремьяшу.
Та ушла, не совсем довольная, что Александр Иванович не дал ей ни
копейки за исполненное поручение.
"Новый щелчок от судьбы: как только Домна Осиповна приехала ко мне, так
сейчас же с ума спятила", - обвинил он, по обыкновению, себя.
Вслед за тем Бегушев начал ездить по разным присутственным местам и
написал письмо к Тюменеву, в котором говорил ему, что он желает поступить в
действующую армию на Кавказ и чтобы Тюменев схлопотал ему это в Петербурге.
Тот спросил Бегушева на его письмо телеграммой: "Зачем ты это делаешь?" -
"Затем, - отвечал ему тоже телеграммой Бегушев, - что там я могу хоть
немножко быть полезен, а в другом месте нет". Граф Хвостиков, которому
Бегушев, конечно, ни слова не говорил об этом, стал подмечать и подозревать,
что Бегушев что-то такое замышляет и что ему оставаться долее у него
ненадежно. Впрочем, на этот случай граф заранее себя до некоторой степени
обеспечил, так как немедля же после чтения пьесы Татьяны Васильевны он
написал и напечатал хвалебнейшую статью о сем имеющемся скоро появиться в
свете произведении и подписался под этой рекламой полной своей фамилией.
Номер газеты, где она была напечатана, граф сам привез к Татьяне Васильевне
и торжественно сказал ей: "Вы видите, я не обманул вас!"
Когда Татьяна Васильевна читала статью, слезы капали из ее некрасивых
глаз.
- Прочти, что обо мне написано! - сказала она растроганным голосом
мужу, передавая ему газету.
Тот прочитал.
- Это очень лестно и приятно! - проговорил генерал. - И вы автор этой
статьи? - отнесся он к Хвостикову.
- Я!.. Но будет еще статья того критика Кликушина, который был у вас;
вероятно, и Долгов напишет разбор... он мне даже говорил о плане своего
отзыва.
- Какой же он будет? Расскажите мне! - пристала к нему Татьяна
Васильевна.
Хвостиков поставлен был в затруднительное положение. Долгов
действительно говорил ему, что он намерен писать о драме вообще и драме
русской в особенности, желая в статье своей доказать... - Но что такое
доказать, - граф совершенно не понял. Он был не склонен к чересчур
отвлеченному мышлению, а Долгов в этой беседе занесся в самые высшие
философско-исторические и философско-эстетические сферы.
- Что, собственно, фантазировал Долгов, - передать трудно; для этого
надобно иметь