Все кумушки, Фальстаф и народнейший король Генрих Пятый{317}! -
отпарировал его Долгов.
Татьяна Васильевна молча их слушала и была грустна; она полагала, что
этим двум спорящим лицам в настоящий вечер следовало бы говорить о ее пьесе,
а не о Шекспире.
Долгов бы, конечно, нескоро перестал спорить, но разговор снова и
совершенно неожиданно перешел на другое; мы, русские, как известно, в наших
беседах и даже заседаниях не любим говорить в порядке и доводить разговор до
конца, а больше как-то галдим и перескакиваем обыкновенно с предмета на
предмет; никто почти никогда никого не слушает, и каждый спешит высказать
только то, что у него на умишке есть. Сам хозяин, которому очень уж наскучил
эстетический разговор, рассказал Бегушеву вечернюю телеграмму об одной из
последних кровавых стычек на войне. По поводу этой телеграммы критик с
заломленной головой начал разбирать и обвинять некоторые наши стратегические
движения. Бегушев, прислушавшись к его словам и вдруг весь вспыхнув, почти
крикнул ему:
- Как вы позволяете себе так решительно судить?
- Судить, я полагаю, всякий может! - возразил критик.
- Нет, не всякий, а теперь и никто, я думаю: перед вами схватились не
машины, сопровождаемые людьми, как это было в франко-прусскую войну, а два
тигра-народа, сопровождаемые машинами. Не говоря уже об вас и других
разговаривателях, весь мир должен смотреть с благоговейным удивлением на эту
войну. Это не люди дерутся, а какие-то олимпийцы, полубоги!
- Превосходно! Превосходно! - закричал добродушный Долгов.
Генерал Трахов поник в восторге головою; Хвостиков одобрительно
улыбался; у Татьяны Васильевны слезы капали из глаз. Критик был очень
опешен.
- Если вы отрицаете право рассуждать, так и вы не имеете его! -
произнес он.
Бегушев ответил ему презрительным взглядом.
- Нет, Александр Иванович может рассуждать. Я с ним сослуживец и знаю
его храбрость, - заметил генерал.
Актриса при этом взмахнула глазами на мрачную и все-таки величавую
фигуру Бегушева.
Критик, подумав, что Бегушев, в самом деле, может быть черт знает какой
храбрец и нахал, счел за лучшее не продолжать опора и в утешение себя вылил
стакан вина.
- Туркам англичане очень помогают! - сказал вполголоса Офонькин
сидевшему около него старичку.
- А нам бог поможет, - отозвался тот.
- Меня в этой войне одно радует, - продолжал Бегушев, - что пусть хоть
на время рыцарь проснется, а мещанин позатихнет!
- Так, верно! - подхватил Трахов.
- Верно! - согласился и граф Хвостиков.
"Верно!.." - хотел было, кажется, сказать и Долгов, но, однако,
удержался, вспомнив, что мещане все-таки ближе к народу, чем рыцари, и
предположил сейчас же доказать это своим слушателям.
Но в это время один из лакеев что-то такое тихо сказал Бегушеву, а
потом и графу Хвостикову. Оба они с беспокойством встали с своих мест и
вышли в переднюю. Там их дожидался Прокофий.
- Аделаида Ивановна меня прислали сказать, что госпожа Мерова умерла, -
проговорил он своим монотонным голосом.
Бегушев побледнел, а граф Хвостиков выпучил глаза и затрясся всем
телом.
- Ты врешь!.. Не может быть! - едва имел силы сказать Бегушев.
- Все кончено! - воскликнул, опуская голову, граф.
- Умерла! - повторил Прокофий как бы с некоторым даже чувством.
- А доктор
отпарировал его Долгов.
Татьяна Васильевна молча их слушала и была грустна; она полагала, что
этим двум спорящим лицам в настоящий вечер следовало бы говорить о ее пьесе,
а не о Шекспире.
Долгов бы, конечно, нескоро перестал спорить, но разговор снова и
совершенно неожиданно перешел на другое; мы, русские, как известно, в наших
беседах и даже заседаниях не любим говорить в порядке и доводить разговор до
конца, а больше как-то галдим и перескакиваем обыкновенно с предмета на
предмет; никто почти никогда никого не слушает, и каждый спешит высказать
только то, что у него на умишке есть. Сам хозяин, которому очень уж наскучил
эстетический разговор, рассказал Бегушеву вечернюю телеграмму об одной из
последних кровавых стычек на войне. По поводу этой телеграммы критик с
заломленной головой начал разбирать и обвинять некоторые наши стратегические
движения. Бегушев, прислушавшись к его словам и вдруг весь вспыхнув, почти
крикнул ему:
- Как вы позволяете себе так решительно судить?
- Судить, я полагаю, всякий может! - возразил критик.
- Нет, не всякий, а теперь и никто, я думаю: перед вами схватились не
машины, сопровождаемые людьми, как это было в франко-прусскую войну, а два
тигра-народа, сопровождаемые машинами. Не говоря уже об вас и других
разговаривателях, весь мир должен смотреть с благоговейным удивлением на эту
войну. Это не люди дерутся, а какие-то олимпийцы, полубоги!
- Превосходно! Превосходно! - закричал добродушный Долгов.
Генерал Трахов поник в восторге головою; Хвостиков одобрительно
улыбался; у Татьяны Васильевны слезы капали из глаз. Критик был очень
опешен.
- Если вы отрицаете право рассуждать, так и вы не имеете его! -
произнес он.
Бегушев ответил ему презрительным взглядом.
- Нет, Александр Иванович может рассуждать. Я с ним сослуживец и знаю
его храбрость, - заметил генерал.
Актриса при этом взмахнула глазами на мрачную и все-таки величавую
фигуру Бегушева.
Критик, подумав, что Бегушев, в самом деле, может быть черт знает какой
храбрец и нахал, счел за лучшее не продолжать опора и в утешение себя вылил
стакан вина.
- Туркам англичане очень помогают! - сказал вполголоса Офонькин
сидевшему около него старичку.
- А нам бог поможет, - отозвался тот.
- Меня в этой войне одно радует, - продолжал Бегушев, - что пусть хоть
на время рыцарь проснется, а мещанин позатихнет!
- Так, верно! - подхватил Трахов.
- Верно! - согласился и граф Хвостиков.
"Верно!.." - хотел было, кажется, сказать и Долгов, но, однако,
удержался, вспомнив, что мещане все-таки ближе к народу, чем рыцари, и
предположил сейчас же доказать это своим слушателям.
Но в это время один из лакеев что-то такое тихо сказал Бегушеву, а
потом и графу Хвостикову. Оба они с беспокойством встали с своих мест и
вышли в переднюю. Там их дожидался Прокофий.
- Аделаида Ивановна меня прислали сказать, что госпожа Мерова умерла, -
проговорил он своим монотонным голосом.
Бегушев побледнел, а граф Хвостиков выпучил глаза и затрясся всем
телом.
- Ты врешь!.. Не может быть! - едва имел силы сказать Бегушев.
- Все кончено! - воскликнул, опуская голову, граф.
- Умерла! - повторил Прокофий как бы с некоторым даже чувством.
- А доктор