ьяна Васильевна.
Генерал с удовольствием пошел в столовую и, возвратясь оттуда, просил
гостей пожаловать к ужину.
Все начали подниматься, за исключением актрисы, которая оставалась на
своем месте, так что Татьяна Васильевна должна была лично к ней одной
обратиться и проговорить:
- Прошу вас!
Актриса с заметной гримасой встала и нехотя пошла за хозяйкой, которая,
как ни раздосадована была всеми этими ломаньями Чуйкиной, посадила ее опять
рядом с собой, а по другую сторону Татьяны Васильевны поместился граф
Хвостиков и стал ее просить позволить ему взять пьесу с собой, чтобы еще раз
ее прочесть и сделать об ней заранее рекламу.
- И чтобы в этой рекламе раскритиковать и унизить мое детище, -
проговорила грустным голосом Татьяна Васильевна.
- Увидите! - воскликнул Хвостиков и отнесся скороговоркой к критику: -
Экземпляр пьесы мы будем иметь!
Тот глубокомысленно кивнул головой и залпом выпил полстакана портвейна,
поближе к которому он не без умыслу, кажется, и уселся.
Офонькин, оглядевший убранство стола и стоявших у стен нескольких
ливрейных лакеев, остался заметно доволен этим наружным видом и протянул
было уже руку к ближайшему стулу к хозяину; но генерал очень ловко и быстро
успел этот стул поотодвинуть и указать на него Бегушеву, на который тот и
опустился. Офонькин таким образом очутился между старичком и Долговым и стал
на обоих смотреть презрительно.
- А вы будете играть в моей пьесе? - спросила Татьяна Васильевна
актрису.
- Мы вс„ играем! - проговорила та.
Что оставалось делать после подобного ответа! Татьяна Васильевна
решилась не произносить с актрисой более ни слова.
Долгов по поводу пьесы Татьяны Васильевны начал рассуждать о народе
русском и столько навыдумал на этот народ в ту и другую сторону, что ему
Офонькин даже заметил: "Это не так, этого не бывает". У Долгова была
удивительная способность нигде ничего не видеть настоящего и витать где-то
между небом и землею.
Ужин по внутреннему своему содержанию оказался еще лучше, чем был по
наружному убранству. Откуда и через посредство кого генерал его устроил, это
надо было удивляться, и в награду себе он только взглядом спрашивал
Бегушева, который ему благодарно улыбался. У генерала можно было отнять все
человеческие достоинства, но есть он умел!
Долгов, начавший вместе с другими, без всякого, впрочем, понимания,
глотать ужинные блага, стремился поспорить с критиком касательно греческой
трагедии и об ее трех единствах. Будучи не в состоянии себя сдерживать, он
ни с того ни с сего возвестил:
- Греческая трагедия, под давлением своей пластической религии, узка,
сжата!
Критик, выпивший уже целую бутылку портвейна, откинулся гордо на задок
стула.
- Как?.. - сказал он.
- Узка! - повторил Долгов. - Шекспир выше греческих трагиков.
- Чем? - спрашивал лаконически критик.
- Шекспир всеобъемлющ, - лупил, не слушая своего оппонента, Долгов, -
как бог творил мир, так и Шекспир писал; у него все внутренние силы нашей
планеты введены в объект: у него есть короли - власть!.. У него есть тени,
ведьмы - фатум!.. У него есть народ - сила!
- Где народ у Шекспира? - рассчитал было подшибить его критик.
- В могильщиках{317}, в "Кориолане" и целая масса в его хрониках!..
- Кто народ в хрониках? - допытывал его строго критик.
-
Генерал с удовольствием пошел в столовую и, возвратясь оттуда, просил
гостей пожаловать к ужину.
Все начали подниматься, за исключением актрисы, которая оставалась на
своем месте, так что Татьяна Васильевна должна была лично к ней одной
обратиться и проговорить:
- Прошу вас!
Актриса с заметной гримасой встала и нехотя пошла за хозяйкой, которая,
как ни раздосадована была всеми этими ломаньями Чуйкиной, посадила ее опять
рядом с собой, а по другую сторону Татьяны Васильевны поместился граф
Хвостиков и стал ее просить позволить ему взять пьесу с собой, чтобы еще раз
ее прочесть и сделать об ней заранее рекламу.
- И чтобы в этой рекламе раскритиковать и унизить мое детище, -
проговорила грустным голосом Татьяна Васильевна.
- Увидите! - воскликнул Хвостиков и отнесся скороговоркой к критику: -
Экземпляр пьесы мы будем иметь!
Тот глубокомысленно кивнул головой и залпом выпил полстакана портвейна,
поближе к которому он не без умыслу, кажется, и уселся.
Офонькин, оглядевший убранство стола и стоявших у стен нескольких
ливрейных лакеев, остался заметно доволен этим наружным видом и протянул
было уже руку к ближайшему стулу к хозяину; но генерал очень ловко и быстро
успел этот стул поотодвинуть и указать на него Бегушеву, на который тот и
опустился. Офонькин таким образом очутился между старичком и Долговым и стал
на обоих смотреть презрительно.
- А вы будете играть в моей пьесе? - спросила Татьяна Васильевна
актрису.
- Мы вс„ играем! - проговорила та.
Что оставалось делать после подобного ответа! Татьяна Васильевна
решилась не произносить с актрисой более ни слова.
Долгов по поводу пьесы Татьяны Васильевны начал рассуждать о народе
русском и столько навыдумал на этот народ в ту и другую сторону, что ему
Офонькин даже заметил: "Это не так, этого не бывает". У Долгова была
удивительная способность нигде ничего не видеть настоящего и витать где-то
между небом и землею.
Ужин по внутреннему своему содержанию оказался еще лучше, чем был по
наружному убранству. Откуда и через посредство кого генерал его устроил, это
надо было удивляться, и в награду себе он только взглядом спрашивал
Бегушева, который ему благодарно улыбался. У генерала можно было отнять все
человеческие достоинства, но есть он умел!
Долгов, начавший вместе с другими, без всякого, впрочем, понимания,
глотать ужинные блага, стремился поспорить с критиком касательно греческой
трагедии и об ее трех единствах. Будучи не в состоянии себя сдерживать, он
ни с того ни с сего возвестил:
- Греческая трагедия, под давлением своей пластической религии, узка,
сжата!
Критик, выпивший уже целую бутылку портвейна, откинулся гордо на задок
стула.
- Как?.. - сказал он.
- Узка! - повторил Долгов. - Шекспир выше греческих трагиков.
- Чем? - спрашивал лаконически критик.
- Шекспир всеобъемлющ, - лупил, не слушая своего оппонента, Долгов, -
как бог творил мир, так и Шекспир писал; у него все внутренние силы нашей
планеты введены в объект: у него есть короли - власть!.. У него есть тени,
ведьмы - фатум!.. У него есть народ - сила!
- Где народ у Шекспира? - рассчитал было подшибить его критик.
- В могильщиках{317}, в "Кориолане" и целая масса в его хрониках!..
- Кто народ в хрониках? - допытывал его строго критик.
-