апы нельзя было пожелать никому; но судьба, как бы ради насмешки, подвела
под его удары самых невинных людей!
Послышался звонок. Бегушеву подумалось, что не опять ли новое письмо от
Домна Осиповны. Ну, тогда он решился тоже ответить ей письмецом, и письмецом
хорошим. Однако никакого письма не несли.
- Кто же это приехал? - заревел Бегушев на весь дом.
Вошел быстро Прокофий, тот даже испугался на этот раз барского голоса.
- Это к графу Хвостикову какой-то Долгов, - сказал он.
Бегушев еще более обозлился, непременно ожидая, что Долгов и к нему
придет, что в самом деле через час какой-нибудь и случилось. Первый вступил
в диванную своей сутуловатой и расшатанной походкой Долгов, а за ним и граф
Хвостиков.
Оба они переминались и, по-видимому, чувствовали неловкость.
- Вы все хандрите, сказывал мне граф Хвостиков, - начал, наконец,
Долгов.
- Зато он все веселится, - отвечал Бегушев.
По такому ответу граф Хвостиков очень хорошо понял, что большого толку
не будет из того объяснения, которое он и Долгов предположили иметь с
Бегушевым.
- Дело вот в чем, - продолжал Долгов, даже не слыхавший слов Бегушева.
- Я к вам с одним серьезным предложением...
Бегушев молчал.
- Согласитесь, что в России... теперь это можно сказать... время глупых
увлечений печатным словом прошло... в России нет настоящей, русской газеты.
Бегушев взмахнул на Долгова глазами и проговорил:
- А какие же они у нас?.. Французские, что ли?
- Конечно, не французские, - отвечал тот, - но я хочу этим сказать, что
хорошей газеты у нас нет ни одной: один издатель похож на лавочника, который
сидит с своими молодцами и торгует... Другой, как флюгер, становится под
ветер и каждый год меняет свое направление... Третий - какой-то поп...
Четвертый в шовинизм ударился, - словом, настоящей, честной газеты нет!
- А вы думаете, что есть где-нибудь такая? - спросил Бегушев.
- Да те же французские газеты! - воскликнул Долгов. - Я беру газету и
понимаю, что это орган клерикалов, это - легитимистов...
Бегушев захохотал.
- Какое же вы удовольствие чувствуете от того, что сначала вам один
лакей доложит об интересах своего патрона, потом другой?
- В этом выражается борьба партий.
- А что такое за благополучие партии?.. Припомните: древняя Греция пала
и разрушилась по милости партий.
- Разрушиться все на свете должно, и неужели, по-вашему, Людовик
Четырнадцатый, говоривший, что "L'etat c'est moi"*, лучше партий?
______________
* "Государство - это я" (франц.).
Бегушев замотал головой.
- Лучше, гораздо лучше! - произнес он раздраженным голосом и готовый,
вследствие озлобленного состояния духа, спорить против всего, что бы ему ни
сказали. - И каким образом вы, Долгов, человек умный, не поняли, что газета
есть язва, гангрена нашего времени, все разъедающая и все опошляющая?
- Как гангрена?.. Что она разъела, что опошлила? - спрашивал Долгов,
пораженный удивлением.
- Она загрызла искусства!.. - начал уж кричать Бегушев. - Потому что
сделала критику невежественною и продажною; она понизила науку, стремясь к
мерзейшей популярности; она путает правительства, сбивает с толку
дипломатию; в странах деспотических она придавлена, застращена, в других -
лжива и продажна!..
Долгов, никак не ожидавший слышать от Бегушева подобного варварского
мнени
под его удары самых невинных людей!
Послышался звонок. Бегушеву подумалось, что не опять ли новое письмо от
Домна Осиповны. Ну, тогда он решился тоже ответить ей письмецом, и письмецом
хорошим. Однако никакого письма не несли.
- Кто же это приехал? - заревел Бегушев на весь дом.
Вошел быстро Прокофий, тот даже испугался на этот раз барского голоса.
- Это к графу Хвостикову какой-то Долгов, - сказал он.
Бегушев еще более обозлился, непременно ожидая, что Долгов и к нему
придет, что в самом деле через час какой-нибудь и случилось. Первый вступил
в диванную своей сутуловатой и расшатанной походкой Долгов, а за ним и граф
Хвостиков.
Оба они переминались и, по-видимому, чувствовали неловкость.
- Вы все хандрите, сказывал мне граф Хвостиков, - начал, наконец,
Долгов.
- Зато он все веселится, - отвечал Бегушев.
По такому ответу граф Хвостиков очень хорошо понял, что большого толку
не будет из того объяснения, которое он и Долгов предположили иметь с
Бегушевым.
- Дело вот в чем, - продолжал Долгов, даже не слыхавший слов Бегушева.
- Я к вам с одним серьезным предложением...
Бегушев молчал.
- Согласитесь, что в России... теперь это можно сказать... время глупых
увлечений печатным словом прошло... в России нет настоящей, русской газеты.
Бегушев взмахнул на Долгова глазами и проговорил:
- А какие же они у нас?.. Французские, что ли?
- Конечно, не французские, - отвечал тот, - но я хочу этим сказать, что
хорошей газеты у нас нет ни одной: один издатель похож на лавочника, который
сидит с своими молодцами и торгует... Другой, как флюгер, становится под
ветер и каждый год меняет свое направление... Третий - какой-то поп...
Четвертый в шовинизм ударился, - словом, настоящей, честной газеты нет!
- А вы думаете, что есть где-нибудь такая? - спросил Бегушев.
- Да те же французские газеты! - воскликнул Долгов. - Я беру газету и
понимаю, что это орган клерикалов, это - легитимистов...
Бегушев захохотал.
- Какое же вы удовольствие чувствуете от того, что сначала вам один
лакей доложит об интересах своего патрона, потом другой?
- В этом выражается борьба партий.
- А что такое за благополучие партии?.. Припомните: древняя Греция пала
и разрушилась по милости партий.
- Разрушиться все на свете должно, и неужели, по-вашему, Людовик
Четырнадцатый, говоривший, что "L'etat c'est moi"*, лучше партий?
______________
* "Государство - это я" (франц.).
Бегушев замотал головой.
- Лучше, гораздо лучше! - произнес он раздраженным голосом и готовый,
вследствие озлобленного состояния духа, спорить против всего, что бы ему ни
сказали. - И каким образом вы, Долгов, человек умный, не поняли, что газета
есть язва, гангрена нашего времени, все разъедающая и все опошляющая?
- Как гангрена?.. Что она разъела, что опошлила? - спрашивал Долгов,
пораженный удивлением.
- Она загрызла искусства!.. - начал уж кричать Бегушев. - Потому что
сделала критику невежественною и продажною; она понизила науку, стремясь к
мерзейшей популярности; она путает правительства, сбивает с толку
дипломатию; в странах деспотических она придавлена, застращена, в других -
лжива и продажна!..
Долгов, никак не ожидавший слышать от Бегушева подобного варварского
мнени