шь! - подхватил Хвостиков: у него
снова закрадывалась надежда помирить Бегушева с Домной Осиповной и даже
женить его на ней.
- А когда похороны Олухова будут? - спросил тот.
- Завтра! - отвечал Хвостиков и на другой день еще с раннего утра уехал
из дому.
Бегушев дожидался его часов до двух ночи.
Граф приехал сильно пьяный. Бегушев все-таки велел его позвать к себе и
стал расспрашивать. Граф и рассказать хорошенько не мог: болтал, что
похороны были великолепные, что полиция палками разгоняла народ, - такое
множество набралось, - и что все это, по его соображению, были раскольники.
- А кто похоронами распоряжался? - спросил Бегушев.
- Мерзавец этот - Янсутский!
- Перехватов тоже был?
- Был!.. Он все время около Домны Осиповны юлил, она почти без чувств
была!..
Но потом граф изменил это показание и объяснил, что Домна Осиповна в
продолжение всей церемонии держала себя с замечательной твердостью духа.
- Где вы напились так? - поинтересовался Бегушев.
- Да так, тут с певчими... Шампанского, я тебе, братец, скажу, пропасть
было... рекой лилось!.. Я буду некролог писать Олухова... Домна Осиповна
желает этого... Он был во многих отношениях человек замечательный... -
бормотал граф.
- Бог знает, до чего вы договорились, ступайте спать, - сказал ему
Бегушев.
- Пора!.. Пора!.. А ты должен непременно навестить Домну Осиповну,
непременно! - заключил граф и нетвердой походкой отправился к себе наверх.
Три дня и три ночи Бегушев прожил в мучительной нерешительности: каждое
утро он приказывал закладывать экипаж, чтобы ехать к Домне Осиповне, и через
несколько времени отменял это приказание. Он все обдумывал, что будет
говорить с Домной Осиповной и как объяснит ей свой визит: - "Я приехал, -
скажет он, - навестить вас в вашем неисправимом горе! А что такое горе
поражает людей безвозвратно, - он знает это по опыту!" - Но все это скоро
показалось Бегушеву глупым, лживым и почти насмешкой над Домной Осиповной,
так как он совершенно был уверен, что смерть мужа вовсе не была для нее
горем, а только беспокойством; и потом ему хотелось вовсе не то ей выразить,
а прямо сказать, что он еще любит ее, и любит даже сильнее, чем прежде, -
что теперешние ее поклонники не сумеют да и не захотят ее так любить! На
четвертый день Бегушев пересилил себя и поехал к Домне Осиповне;
пространство до ее дома ему показалось очень коротким. Ему легче бы,
кажется, было, если бы она жила дальше от него; но когда он позвонил у ее
подъезда, то ему захотелось, чтобы как можно скорее отворили дверь;
оказалось, что и звонить было не надо: дверь была не заперта. Ее распахнул
перед ним швейцар в траурной форме, а вместе с ним встретил и лакей в черном
фраке.
- У себя госпожа ваша? - проговорил Бегушев, чувствуя, что у него ноги
в это время подкашивались.
- Они нездоровы! - отвечал лакей.
- Это я знаю, но вы все-таки скажите Домне Осиповне, что я приехал
навестить ее, - вот вам моя карточка!
Лакей пригласил его войти. Бегушев вошел и сел на первый же попавшийся
ему стул в передней. Наверх вела мраморная лестница, уставленная цветами и
теперь покрытая черным сукном; лакей убежал по этой лестнице и довольно
долго не возвращался; наконец он показался опять на лестнице. Бегушев думал,
что в эти минуты у него лопнет сердце, до то
снова закрадывалась надежда помирить Бегушева с Домной Осиповной и даже
женить его на ней.
- А когда похороны Олухова будут? - спросил тот.
- Завтра! - отвечал Хвостиков и на другой день еще с раннего утра уехал
из дому.
Бегушев дожидался его часов до двух ночи.
Граф приехал сильно пьяный. Бегушев все-таки велел его позвать к себе и
стал расспрашивать. Граф и рассказать хорошенько не мог: болтал, что
похороны были великолепные, что полиция палками разгоняла народ, - такое
множество набралось, - и что все это, по его соображению, были раскольники.
- А кто похоронами распоряжался? - спросил Бегушев.
- Мерзавец этот - Янсутский!
- Перехватов тоже был?
- Был!.. Он все время около Домны Осиповны юлил, она почти без чувств
была!..
Но потом граф изменил это показание и объяснил, что Домна Осиповна в
продолжение всей церемонии держала себя с замечательной твердостью духа.
- Где вы напились так? - поинтересовался Бегушев.
- Да так, тут с певчими... Шампанского, я тебе, братец, скажу, пропасть
было... рекой лилось!.. Я буду некролог писать Олухова... Домна Осиповна
желает этого... Он был во многих отношениях человек замечательный... -
бормотал граф.
- Бог знает, до чего вы договорились, ступайте спать, - сказал ему
Бегушев.
- Пора!.. Пора!.. А ты должен непременно навестить Домну Осиповну,
непременно! - заключил граф и нетвердой походкой отправился к себе наверх.
Три дня и три ночи Бегушев прожил в мучительной нерешительности: каждое
утро он приказывал закладывать экипаж, чтобы ехать к Домне Осиповне, и через
несколько времени отменял это приказание. Он все обдумывал, что будет
говорить с Домной Осиповной и как объяснит ей свой визит: - "Я приехал, -
скажет он, - навестить вас в вашем неисправимом горе! А что такое горе
поражает людей безвозвратно, - он знает это по опыту!" - Но все это скоро
показалось Бегушеву глупым, лживым и почти насмешкой над Домной Осиповной,
так как он совершенно был уверен, что смерть мужа вовсе не была для нее
горем, а только беспокойством; и потом ему хотелось вовсе не то ей выразить,
а прямо сказать, что он еще любит ее, и любит даже сильнее, чем прежде, -
что теперешние ее поклонники не сумеют да и не захотят ее так любить! На
четвертый день Бегушев пересилил себя и поехал к Домне Осиповне;
пространство до ее дома ему показалось очень коротким. Ему легче бы,
кажется, было, если бы она жила дальше от него; но когда он позвонил у ее
подъезда, то ему захотелось, чтобы как можно скорее отворили дверь;
оказалось, что и звонить было не надо: дверь была не заперта. Ее распахнул
перед ним швейцар в траурной форме, а вместе с ним встретил и лакей в черном
фраке.
- У себя госпожа ваша? - проговорил Бегушев, чувствуя, что у него ноги
в это время подкашивались.
- Они нездоровы! - отвечал лакей.
- Это я знаю, но вы все-таки скажите Домне Осиповне, что я приехал
навестить ее, - вот вам моя карточка!
Лакей пригласил его войти. Бегушев вошел и сел на первый же попавшийся
ему стул в передней. Наверх вела мраморная лестница, уставленная цветами и
теперь покрытая черным сукном; лакей убежал по этой лестнице и довольно
долго не возвращался; наконец он показался опять на лестнице. Бегушев думал,
что в эти минуты у него лопнет сердце, до то