на
блюдечко принесенного с собой в пузырьке молока, они принялись лакать его и
сейчас же стихли. Маремьяша, сколько можно это судить по ее изжелта-зеленым
и беспрестанно бегающим из стороны в сторону глазам, была девка неглупая и
очень плутоватая. Аделаиду Ивановну, когда та была богата, она обкрадывала
сколько возможно и в настоящее время, имея уже довольно значительный
капиталец, не теряла надежды поувеличить его с получением Аделаидою
Ивановною долгов ее. Вскоре за Маремьяшей сторож и поденщики, опять-таки на
головах, принесли огромные перины и целый ворох подушек для Аделаиды
Ивановны и для Маремьяши: обе они спали всегда очень мягко!
На всю эту сцену переноски Прокофий глядел молча, но когда Дормидоныч
спросил Минодору, что где же ему можно будет приютиться, и когда та ответила
ему: "В комнатке около кухни", Прокофий не выдержал и воскликнул: "Али здесь
в доме!.. Будет, что про вас еще и клеушков{201} осталось". Молодые лакеи
при этом захохотали. Дормидоныча это оскорбило.
- Не смейтесь, господа, может быть, и самим вам придется в клеушках
жить, - проговорил он.
Прокофий собственно Аделаиду Ивановну уважал, как сестру барина, но
прислугу ее считал за чистую сволочь.
Вскоре прибыла в карете Бегушева и сама Аделаида Ивановна. Она все утро
объезжала чудотворные иконы и равные монастыри и везде со слезами
благодарила бога, что он дал ей такого друга и брата, с которым, по приезде
облобызавшись, прямо отправилась в свое отделение размещать и расставлять
там вещи. За этой работой она провела часа три и так утомилась, такой
сделалась замарашкой, что не решилась даже выйти к обеду и просила к себе в
комнату прислать чего-нибудь. Покушав, Аделаида Ивановна легла почивать и
заснула сном младенца. Вечером Аделаида Ивановна, почувствовав себя после
сна бодрой, приоделась и вышла на мужскую половину, где застала брата, по
обыкновению, в диванной, а вместе с ним и графа Хвостикова, нарочно целый
день не уходившего для нее из дому, чтобы еще более к ней приласкаться. Как
только Аделаида Ивановна появилась, он сейчас же рассыпался перед ней мелким
бесом: рассказал ей несколько городских новостей и слухов, рассмешил ее
двумя - тремя обветшалыми каламбурами, а затем прямо свел речь на музыку.
- Умоляю вас хоть сегодня сыграть нам что-нибудь, - говорил он.
- Ах, нет... нет! Я сегодня еще такая усталая, - отнекивалась старушка
жеманно.
- Вы нисколько не усталая, нисколько! - воскликнул граф и подал
Аделаиде Ивановне руку.
Она усмехнулась, но отказаться не могла и пошла с Хвостиковым в
гостиную к роялю.
Аделаида Ивановна едва только дотронулась до клавишей, как мгновенно же
увлеклась, тем более, что на таком хорошем и отлично настроенном инструменте
она давно не играла; из-под ее маленьких и пухленьких пальчиков полились
звуки тихие, мягкие. Что, собственно, Аделаида Ивановна играла, она сама не
помнила и чисто фантазировала; слушая ее, граф Хвостиков беспрестанно
схватывал себя за голову и восклицал на французском языке: "Божественно,
превосходно!"
Все это он проделывал кроме той цели, чтобы заставить Аделаиду Ивановну
забыть о деньгах, которые он ей должен был, но он, рассчитывая на ее
бесконечную доброту и женское самолюбие, мечтал снова занять у ней:
изобретательность и сметка графа Хвостикова доходила в этом
блюдечко принесенного с собой в пузырьке молока, они принялись лакать его и
сейчас же стихли. Маремьяша, сколько можно это судить по ее изжелта-зеленым
и беспрестанно бегающим из стороны в сторону глазам, была девка неглупая и
очень плутоватая. Аделаиду Ивановну, когда та была богата, она обкрадывала
сколько возможно и в настоящее время, имея уже довольно значительный
капиталец, не теряла надежды поувеличить его с получением Аделаидою
Ивановною долгов ее. Вскоре за Маремьяшей сторож и поденщики, опять-таки на
головах, принесли огромные перины и целый ворох подушек для Аделаиды
Ивановны и для Маремьяши: обе они спали всегда очень мягко!
На всю эту сцену переноски Прокофий глядел молча, но когда Дормидоныч
спросил Минодору, что где же ему можно будет приютиться, и когда та ответила
ему: "В комнатке около кухни", Прокофий не выдержал и воскликнул: "Али здесь
в доме!.. Будет, что про вас еще и клеушков{201} осталось". Молодые лакеи
при этом захохотали. Дормидоныча это оскорбило.
- Не смейтесь, господа, может быть, и самим вам придется в клеушках
жить, - проговорил он.
Прокофий собственно Аделаиду Ивановну уважал, как сестру барина, но
прислугу ее считал за чистую сволочь.
Вскоре прибыла в карете Бегушева и сама Аделаида Ивановна. Она все утро
объезжала чудотворные иконы и равные монастыри и везде со слезами
благодарила бога, что он дал ей такого друга и брата, с которым, по приезде
облобызавшись, прямо отправилась в свое отделение размещать и расставлять
там вещи. За этой работой она провела часа три и так утомилась, такой
сделалась замарашкой, что не решилась даже выйти к обеду и просила к себе в
комнату прислать чего-нибудь. Покушав, Аделаида Ивановна легла почивать и
заснула сном младенца. Вечером Аделаида Ивановна, почувствовав себя после
сна бодрой, приоделась и вышла на мужскую половину, где застала брата, по
обыкновению, в диванной, а вместе с ним и графа Хвостикова, нарочно целый
день не уходившего для нее из дому, чтобы еще более к ней приласкаться. Как
только Аделаида Ивановна появилась, он сейчас же рассыпался перед ней мелким
бесом: рассказал ей несколько городских новостей и слухов, рассмешил ее
двумя - тремя обветшалыми каламбурами, а затем прямо свел речь на музыку.
- Умоляю вас хоть сегодня сыграть нам что-нибудь, - говорил он.
- Ах, нет... нет! Я сегодня еще такая усталая, - отнекивалась старушка
жеманно.
- Вы нисколько не усталая, нисколько! - воскликнул граф и подал
Аделаиде Ивановне руку.
Она усмехнулась, но отказаться не могла и пошла с Хвостиковым в
гостиную к роялю.
Аделаида Ивановна едва только дотронулась до клавишей, как мгновенно же
увлеклась, тем более, что на таком хорошем и отлично настроенном инструменте
она давно не играла; из-под ее маленьких и пухленьких пальчиков полились
звуки тихие, мягкие. Что, собственно, Аделаида Ивановна играла, она сама не
помнила и чисто фантазировала; слушая ее, граф Хвостиков беспрестанно
схватывал себя за голову и восклицал на французском языке: "Божественно,
превосходно!"
Все это он проделывал кроме той цели, чтобы заставить Аделаиду Ивановну
забыть о деньгах, которые он ей должен был, но он, рассчитывая на ее
бесконечную доброту и женское самолюбие, мечтал снова занять у ней:
изобретательность и сметка графа Хвостикова доходила в этом