сь теперь в Еспере Иваныче любовью
к изящным игрушкам; кроме собаки, у него еще была картина с музыкой, где и
танцевали, и пилили, и на скрипке играли; и на все это он смотрел иногда по
целым часам неотстанно.
В комнату между тем вошел ливрейный лакей.
- Княгиня просит: может она вас видеть или нет? - спросил он.
- Весьма рад ей, душевно рад, - произнес Еспер Иваныч, склоняя немного
голову.
Лакей ушел.
Через несколько минут в комнату вошла, слегка тряся головой, худощавая
старушка с лицом, похожим на печеное яблоко.
- Здравствуйте, друг мой! - сказала она, подходя и целуя Еспера Иваныча
в плечо.
- Здравствуйте, - сказал он ей с улыбкой.
- Я зашла, друг мой, взглянуть на вас; а вы, однако, я вижу, опять
целый день читали, - продолжала старушка, садясь невдалеке от Еспера
Иваныча.
- Опять, - отвечал он с улыбкой.
- Я вот велю у вас все книги обобрать, - заключила старушка и погрозила
ему своим маленьким пальцем, а сама в это время мельком взглянула на Павла.
Еспер Иваныч сейчас заметил это и объяснил ей:
- Это племянник мой, сын старого ветерана полковника.
- Вот кто! - произнесла добродушно княгиня и ласково посмотрела на
Павла. - Я теперь еду, друг мой, на вечер к генерал-губернатору... Государя
ждут... Естафет пришел.
- Ну вот и хорошо это, - произнес Еспер Иваныч.
- Как не хорошо, помилуй, друг мой!.. Через неделю будут Бородинские
маневры, надобно же ему все заранее осмотреть. Прусский король и австрийский
император, говорят, сюда едут на маневры.
- Что же это они священный союз{149}, что ли, хотят вспомнить? -
заметил Еспер Иваныч.
- Вероятно... Машу Кривцову, помните, я к вам приводила... хорошенькая
такая... фрейлиной ее сделали. Она старухе Тучковой как-то внучкой
приходится; ну, а у этой ведь три сына под Бородиным были убиты, она и
писала государю, просила за внучку; ту и сделали для нее фрейлиной.
- И следовало сделать, - проговорил Еспер Иваныч.
- Еще бы!.. - проговорила княгиня. У ней всегда была маленькая
наклонность к придворным известиям, но теперь, когда в ней совершенно почти
потухли другие стремления, наклонность эта возросла у ней почти в страсть.
Не щадя своего хилого здоровья, она всюду выезжала, принимала к себе
всевозможных особ из большого света, чтобы хоть звук единый услышать от них
о том, что там происходит.
- А Аннушка к Маше ушла? - спросила она заметно торопливым тоном и
осматривая глазами комнату.
- Да, - отвечал Еспер Иваныч.
- Ну, я хоть карлицу пришлю к вам, посмешит она вас, а теперь прощайте!
- заключила княгиня, вставая.
- Рано бы еще, - заметил ей Еспер Иваныч.
- Ах, друг мой, я с год еду! - все шагом: не могу, боюсь! - воскликнула
княгиня, а между тем нетерпение явно уже отразилось во всей ее маленькой
фигуре.
Тряся слегка головою, она встала и пошла. Возвестивший о ее приходе
лакей встретил ее уже одетый в ливрейную шинель и шляпу, а в сенях к нему
пристал еще лакей в такой же форме; они бережно посадили княгиню в карету и
сами стали на запятки. В карету запряжена была четверня старых вороных
лошадей, управляемых здоровенным кучером и огромным форейтором, - и все это,
в самом деле, тронулось шагом. Павел, видевший всю сцену из окна, не мог в
душе не рассмеяться этому, но вот послышались еще шаги, только гораздо более
тверд
к изящным игрушкам; кроме собаки, у него еще была картина с музыкой, где и
танцевали, и пилили, и на скрипке играли; и на все это он смотрел иногда по
целым часам неотстанно.
В комнату между тем вошел ливрейный лакей.
- Княгиня просит: может она вас видеть или нет? - спросил он.
- Весьма рад ей, душевно рад, - произнес Еспер Иваныч, склоняя немного
голову.
Лакей ушел.
Через несколько минут в комнату вошла, слегка тряся головой, худощавая
старушка с лицом, похожим на печеное яблоко.
- Здравствуйте, друг мой! - сказала она, подходя и целуя Еспера Иваныча
в плечо.
- Здравствуйте, - сказал он ей с улыбкой.
- Я зашла, друг мой, взглянуть на вас; а вы, однако, я вижу, опять
целый день читали, - продолжала старушка, садясь невдалеке от Еспера
Иваныча.
- Опять, - отвечал он с улыбкой.
- Я вот велю у вас все книги обобрать, - заключила старушка и погрозила
ему своим маленьким пальцем, а сама в это время мельком взглянула на Павла.
Еспер Иваныч сейчас заметил это и объяснил ей:
- Это племянник мой, сын старого ветерана полковника.
- Вот кто! - произнесла добродушно княгиня и ласково посмотрела на
Павла. - Я теперь еду, друг мой, на вечер к генерал-губернатору... Государя
ждут... Естафет пришел.
- Ну вот и хорошо это, - произнес Еспер Иваныч.
- Как не хорошо, помилуй, друг мой!.. Через неделю будут Бородинские
маневры, надобно же ему все заранее осмотреть. Прусский король и австрийский
император, говорят, сюда едут на маневры.
- Что же это они священный союз{149}, что ли, хотят вспомнить? -
заметил Еспер Иваныч.
- Вероятно... Машу Кривцову, помните, я к вам приводила... хорошенькая
такая... фрейлиной ее сделали. Она старухе Тучковой как-то внучкой
приходится; ну, а у этой ведь три сына под Бородиным были убиты, она и
писала государю, просила за внучку; ту и сделали для нее фрейлиной.
- И следовало сделать, - проговорил Еспер Иваныч.
- Еще бы!.. - проговорила княгиня. У ней всегда была маленькая
наклонность к придворным известиям, но теперь, когда в ней совершенно почти
потухли другие стремления, наклонность эта возросла у ней почти в страсть.
Не щадя своего хилого здоровья, она всюду выезжала, принимала к себе
всевозможных особ из большого света, чтобы хоть звук единый услышать от них
о том, что там происходит.
- А Аннушка к Маше ушла? - спросила она заметно торопливым тоном и
осматривая глазами комнату.
- Да, - отвечал Еспер Иваныч.
- Ну, я хоть карлицу пришлю к вам, посмешит она вас, а теперь прощайте!
- заключила княгиня, вставая.
- Рано бы еще, - заметил ей Еспер Иваныч.
- Ах, друг мой, я с год еду! - все шагом: не могу, боюсь! - воскликнула
княгиня, а между тем нетерпение явно уже отразилось во всей ее маленькой
фигуре.
Тряся слегка головою, она встала и пошла. Возвестивший о ее приходе
лакей встретил ее уже одетый в ливрейную шинель и шляпу, а в сенях к нему
пристал еще лакей в такой же форме; они бережно посадили княгиню в карету и
сами стали на запятки. В карету запряжена была четверня старых вороных
лошадей, управляемых здоровенным кучером и огромным форейтором, - и все это,
в самом деле, тронулось шагом. Павел, видевший всю сцену из окна, не мог в
душе не рассмеяться этому, но вот послышались еще шаги, только гораздо более
тверд