ия по лесу.
- Что, нашла корову? - спросил ее Павел.
- Нашла, батюшка, нашла; зверь ее, голубушку, убил, - отвечала скотница
и залилась горькими слезами.
- Шельмы этакие! - повторил опять полковник, сердито взмахнув на
скотницу глазами.
- Только что, - продолжала та, не обращая даже внимания на слова барина
и как бы более всего предаваясь собственному горю, - у мосту-то к Раменью
повернула за кустик, гляжу, а она и лежит тут. Весь бочок распорот, должно
быть, гоны двои она тащила его на себе - земля-то взрыта!
- Медведь это ее убил? - спросил Павел с разгоревшимся взором.
- Он, батюшка!.. Кому же, окромя его - варвара!.. Я, батюшка, Михайло
Поликарпыч, виновата уж, - обратилась она к полковнику, - больно злоба-то
меня на него взяла: забежала в Петрушино к егерю Якову Сафонычу. "Не
подсидишь ли, говорю, батюшка, на лабазе{15}; не подстрелишь ли злодея-то
нашего?" Обещался прийти.
- Нечего уж теперь стрелять-то; смотреть бы надо было хорошенько! -
возразил ей мрачно полковник.
- Николи, батюшка, николи они в эту трущобу не захаживали! - убеждала
его скотница и потом, снова обливаясь слезами и приговаривая: - "Матушка,
голубушка моя!" - вышла из комнат.
Но вряд ли все эти стоны и рыдания ее не были устроены нарочно, только
для одного барина; потому что, когда Павел нагнал ее и сказал ей: "Ты скажи
же мне, как егерь-то придет!" - "Слушаю, батюшка, слушаю", - отвечала она
ему совершенно покойно.
Егеря, впрочем, когда тот пришел, Павел сейчас же сам узнал по
патронташу, повешенному через плечо, и по ружью в руке.
- Ты на медведя пришел? - спросил он его с любопытствующим лицом.
- Да-с, - отвечал тот, глядя на него с улыбкою.
- Папаша, егерь! - закричал Павел.
Полковник тоже вышел на крыльцо.
- Здравствуй, Яков, - проговорил он.
- Что, батюшка, и у вас сосед-то наш любезный понадурил? - отвечал тот,
вежливо снимая перед ним шапку.
- Да, а все народец наш проклятый: не взглянут день-деньской на
скотину.
- Не усмотришь тоже за ним, окаянным, - произнес Сафоныч.
- А ты убивал когда-нибудь медведей-то? - приставал к нему Павел.
- Как же-с! Третьего года такого медведища уложил матерого, что и боже
упаси!
- Я, папаша, пойду с ним сидеть на медведя, - сказал Павел почти
повелительным голосом отцу.
- Ты? - повторил тот, покраснев слегка в лице. - Эй, Кирьян! - крикнул
он проходившему мимо приказчику.
Кирьян подошел.
- Возьми ты Павла Михайлыча ружье, запри его к себе в клеть и принеси
мне ключ. Вот как ты будешь сидеть на медведя! - прибавил он сыну.
Кирьян сейчас же пошел исполнять приказание барина. Павел надулся.
- Где, судырь, вам сидеть со мной; я ведь тоже полезу на лабаз, на
дерево, - утешал его Сафоныч.
- А я разве не умею взлезть на дерево? - возразил ему Павел.
- Ну, а как он вас стрясет с дерева-то?
- А отчего ж тебя он не стрясывает?
- Да я потяжельше вас.
- И меня, брат, не стрясет, как я схвачусь, сделай милость! - сказал
хвастливо Павел.
- Ну, об этом разговор уже кончен: довольно! - перебил его, с
совершенно вспыхнувшим лицом, полковник.
Павел отвернулся от него.
Сафоныч, затем, получив рюмку водки, отправился садиться на лабаз. Все
дворовые, мужчины и женщины, вышли на усадебную околицу и как бы замерли в
ожидании чег
- Что, нашла корову? - спросил ее Павел.
- Нашла, батюшка, нашла; зверь ее, голубушку, убил, - отвечала скотница
и залилась горькими слезами.
- Шельмы этакие! - повторил опять полковник, сердито взмахнув на
скотницу глазами.
- Только что, - продолжала та, не обращая даже внимания на слова барина
и как бы более всего предаваясь собственному горю, - у мосту-то к Раменью
повернула за кустик, гляжу, а она и лежит тут. Весь бочок распорот, должно
быть, гоны двои она тащила его на себе - земля-то взрыта!
- Медведь это ее убил? - спросил Павел с разгоревшимся взором.
- Он, батюшка!.. Кому же, окромя его - варвара!.. Я, батюшка, Михайло
Поликарпыч, виновата уж, - обратилась она к полковнику, - больно злоба-то
меня на него взяла: забежала в Петрушино к егерю Якову Сафонычу. "Не
подсидишь ли, говорю, батюшка, на лабазе{15}; не подстрелишь ли злодея-то
нашего?" Обещался прийти.
- Нечего уж теперь стрелять-то; смотреть бы надо было хорошенько! -
возразил ей мрачно полковник.
- Николи, батюшка, николи они в эту трущобу не захаживали! - убеждала
его скотница и потом, снова обливаясь слезами и приговаривая: - "Матушка,
голубушка моя!" - вышла из комнат.
Но вряд ли все эти стоны и рыдания ее не были устроены нарочно, только
для одного барина; потому что, когда Павел нагнал ее и сказал ей: "Ты скажи
же мне, как егерь-то придет!" - "Слушаю, батюшка, слушаю", - отвечала она
ему совершенно покойно.
Егеря, впрочем, когда тот пришел, Павел сейчас же сам узнал по
патронташу, повешенному через плечо, и по ружью в руке.
- Ты на медведя пришел? - спросил он его с любопытствующим лицом.
- Да-с, - отвечал тот, глядя на него с улыбкою.
- Папаша, егерь! - закричал Павел.
Полковник тоже вышел на крыльцо.
- Здравствуй, Яков, - проговорил он.
- Что, батюшка, и у вас сосед-то наш любезный понадурил? - отвечал тот,
вежливо снимая перед ним шапку.
- Да, а все народец наш проклятый: не взглянут день-деньской на
скотину.
- Не усмотришь тоже за ним, окаянным, - произнес Сафоныч.
- А ты убивал когда-нибудь медведей-то? - приставал к нему Павел.
- Как же-с! Третьего года такого медведища уложил матерого, что и боже
упаси!
- Я, папаша, пойду с ним сидеть на медведя, - сказал Павел почти
повелительным голосом отцу.
- Ты? - повторил тот, покраснев слегка в лице. - Эй, Кирьян! - крикнул
он проходившему мимо приказчику.
Кирьян подошел.
- Возьми ты Павла Михайлыча ружье, запри его к себе в клеть и принеси
мне ключ. Вот как ты будешь сидеть на медведя! - прибавил он сыну.
Кирьян сейчас же пошел исполнять приказание барина. Павел надулся.
- Где, судырь, вам сидеть со мной; я ведь тоже полезу на лабаз, на
дерево, - утешал его Сафоныч.
- А я разве не умею взлезть на дерево? - возразил ему Павел.
- Ну, а как он вас стрясет с дерева-то?
- А отчего ж тебя он не стрясывает?
- Да я потяжельше вас.
- И меня, брат, не стрясет, как я схвачусь, сделай милость! - сказал
хвастливо Павел.
- Ну, об этом разговор уже кончен: довольно! - перебил его, с
совершенно вспыхнувшим лицом, полковник.
Павел отвернулся от него.
Сафоныч, затем, получив рюмку водки, отправился садиться на лабаз. Все
дворовые, мужчины и женщины, вышли на усадебную околицу и как бы замерли в
ожидании чег