полковник, давая ему полтинник.
Сафоныч поклонился.
- Уж позвольте и лошадки черта-то этого до дому своего довезти: шкуру
тоже надо содрать с него и сальца поснять.
- Хорошо, возьми, - сказал полковник: - Кирьян, доезжай с ним!
Кирьян и Сафоныч поехали. За ними побежали опять с криком мальчишки, и
залаяли снова собаки.
Все эти воспоминания в настоящую минуту довольно живо представлялись
Павлу, и смутное детское чувство говорило в нем, что вся эта жизнь, - с
полями, лесами, с охотою, лошадьми, - должна была навеки кончиться для него,
и впереди предстояло только одно: учиться. По случаю безвыездной деревенской
жизни отца, наставниками его пока были: приходский дьякон, который версты за
три бегал каждый день поучить его часа два; потом был взят к нему расстрига
- поп, но оказался уж очень сильным пьяницей; наконец, учил его старичок,
переезжавший несколько десятков лет от одного помещика к другому и
переучивший, по крайней мере, поколения четыре. Как ни плохи были такого
рода наставники, но все-таки учили его делу: читать, писать, арифметике,
грамматике, латинскому языку. У него никогда не было никакой гувернантки,
изобретающей приличные для его возраста causeries* с ним; ему никогда никто
не читал детских книжек, а он прямо схватился за кой-какие романы и
путешествия, которые нашел на полке у отца в кабинете; словом, ничто как бы
не лелеяло и не поддерживало в нем детского возраста, а скорей игра и учение
все задавали ему задачи больше его лет.
______________
* легкий разговор, болтовня (франц.).
Когда Паша совсем уже хотел уйти с крыльца в комнаты, к нему подошла
знакомая нам скотница.
- Не прикажете ли, батюшка, сливочек? Уедете в город, там и молочка
хорошего нет, - проговорила она.
- Дай, - сказал ей Павел.
Та принесла ему густейших сливок; он хоть и не очень любил молоко, но
выпил его целый стакан и пошел к себе спать. Ему все еще продолжало быть
грустно.
III
ПРАКТИЧЕСКОЕ СЕМЕЙСТВО
На соборной колокольне городка заблаговестили к поздней обедне, когда
увидели, что с горы из Воздвиженского стала спускаться запряженная
шестериком коляска Александры Григорьевны. Эта обедня собственно ею и была
заказана за упокой мужа; кроме того, Александра Григорьевна была
строительницей храма и еще несколько дней тому назад выхлопотала отцу
протопопу камилавку{18}. Когда Абреева с сыном своим вошла в церковь, то
между молящимися увидала там Захаревского и жену его Маремьяну Архиповну.
Оба эти лица были в своих лучших парадных нарядах: Захаревский в новом,
широком вицмундире и при всех своих крестах и медалях; госпожа Захаревская
тоже в новом сером платье, в новом зеленом платке и новом чепце, - все
наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и сидели на
ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела то свойство, что, что бы
она ни надела, все к ней как-то не шло. По фигурам своим, супруг и супруга
скорее походили на огромные тумбы, чем на живых людей; жизнь их обоих
вначале шла сурово и трудно, и только решительное отсутствие внутри всего
того, что иногда другим мешает жить и преуспевать в жизни, помогло им
достигнуть настоящего, почти блаженного состояния. Захаревский сначала был
писцом земского суда; старые при
Сафоныч поклонился.
- Уж позвольте и лошадки черта-то этого до дому своего довезти: шкуру
тоже надо содрать с него и сальца поснять.
- Хорошо, возьми, - сказал полковник: - Кирьян, доезжай с ним!
Кирьян и Сафоныч поехали. За ними побежали опять с криком мальчишки, и
залаяли снова собаки.
Все эти воспоминания в настоящую минуту довольно живо представлялись
Павлу, и смутное детское чувство говорило в нем, что вся эта жизнь, - с
полями, лесами, с охотою, лошадьми, - должна была навеки кончиться для него,
и впереди предстояло только одно: учиться. По случаю безвыездной деревенской
жизни отца, наставниками его пока были: приходский дьякон, который версты за
три бегал каждый день поучить его часа два; потом был взят к нему расстрига
- поп, но оказался уж очень сильным пьяницей; наконец, учил его старичок,
переезжавший несколько десятков лет от одного помещика к другому и
переучивший, по крайней мере, поколения четыре. Как ни плохи были такого
рода наставники, но все-таки учили его делу: читать, писать, арифметике,
грамматике, латинскому языку. У него никогда не было никакой гувернантки,
изобретающей приличные для его возраста causeries* с ним; ему никогда никто
не читал детских книжек, а он прямо схватился за кой-какие романы и
путешествия, которые нашел на полке у отца в кабинете; словом, ничто как бы
не лелеяло и не поддерживало в нем детского возраста, а скорей игра и учение
все задавали ему задачи больше его лет.
______________
* легкий разговор, болтовня (франц.).
Когда Паша совсем уже хотел уйти с крыльца в комнаты, к нему подошла
знакомая нам скотница.
- Не прикажете ли, батюшка, сливочек? Уедете в город, там и молочка
хорошего нет, - проговорила она.
- Дай, - сказал ей Павел.
Та принесла ему густейших сливок; он хоть и не очень любил молоко, но
выпил его целый стакан и пошел к себе спать. Ему все еще продолжало быть
грустно.
III
ПРАКТИЧЕСКОЕ СЕМЕЙСТВО
На соборной колокольне городка заблаговестили к поздней обедне, когда
увидели, что с горы из Воздвиженского стала спускаться запряженная
шестериком коляска Александры Григорьевны. Эта обедня собственно ею и была
заказана за упокой мужа; кроме того, Александра Григорьевна была
строительницей храма и еще несколько дней тому назад выхлопотала отцу
протопопу камилавку{18}. Когда Абреева с сыном своим вошла в церковь, то
между молящимися увидала там Захаревского и жену его Маремьяну Архиповну.
Оба эти лица были в своих лучших парадных нарядах: Захаревский в новом,
широком вицмундире и при всех своих крестах и медалях; госпожа Захаревская
тоже в новом сером платье, в новом зеленом платке и новом чепце, - все
наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и сидели на
ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела то свойство, что, что бы
она ни надела, все к ней как-то не шло. По фигурам своим, супруг и супруга
скорее походили на огромные тумбы, чем на живых людей; жизнь их обоих
вначале шла сурово и трудно, и только решительное отсутствие внутри всего
того, что иногда другим мешает жить и преуспевать в жизни, помогло им
достигнуть настоящего, почти блаженного состояния. Захаревский сначала был
писцом земского суда; старые при