ПЕРВЫЙ УДАР
Любовь слепа: Павел ничего не видел, что Мари обращалась с ним как с
очень еще молодым мальчиком, что m-me Фатеева смотрела на него с каким-то
грустным участием и, по преимуществу, в те минуты, когда он бывал совершенно
счастлив и доволен Мари. Успокоенный словами Фатеевой, что у Мари ничего нет
в Москве особенного, он сознавал только одно, что для него величайшее
блаженство видаться с Мари, говорить с ней и намекать ей о своей любви.
Сказать ей прямо о том у него не хватало, разумеется, ни уменья, ни
смелости, тем более, что Мари, умышленно или нет, но даже разговор об чем бы
то ни было в этом роде как бы всегда отклоняла, и юный герой мой
ограничивался тем, что восхищался перед нею выходившими тогда библейскими
стихотворениями Соколовского{95}.
И скрылась из вида долина Гарана,
И млечной утварью свет божий, -
декламировал он, почему-то воображая, что слова "долина Гарана" и
"млечная утварь" обрисовывают его чувства.
- Вы знаете, этот господин сослан? - говорил Павел.
- Да, знаю! - отвечала Мари.
- И знаете, за какое стихотворение?
- Гм! Гм! - подтвердила Мари.
- Шутка недурная-с! - подхватил Павел.
Мари ничего на это не сказала и только улыбнулась, но Павел, к
удовольствию своему, заметил, что взгляд ее выражал одобрение. "Черт знает,
как она умна!" - восхищался он ею мысленно.
Когда Мари была уже очень равнодушна с Павлом, он старался принять тон
разочарованного.
Что мне в них -
Я молод был;
Но цветов
С тех брегов
Не срывал,
Венков не вил
В скучной молодости! -
читал он, кивая с грустью в такт головою и сам в эти минуты
действительно искреннейшим образом страдал.
Однажды он с некоторою краскою в лице и с блистающими глазами принес
Мари какой-то, года два уже вышедший, номер журнала, в котором отыскал
стихотворение к N.N.
- О жрица неги! - начал он читать, явно разумея под этой жрицей Мари, -
О жрица неги, счастлив тот,
Кого на одр твой прихотливый
С закатом солнца позовет
Твой взор то нежный, то стыдливый!
Кто на взволнованных красах
Минутой счастья жизнь обманет
И в утро с ложа неги встанет
С приметной томностью в очах!
Мари на это стихотворение не сделала ни довольного, ни недовольного
вида, даже не сконфузилась ничего, а прослушала как бы самую обыкновенную
вещь.
Вскоре после того Павел сделался болен, и ему не велели выходить из
дому. Скука им овладела до неистовства - и главное оттого, что он не мог
видаться с Мари. Оставаясь почти целые дни один-одинешенек, он передумал и
перемечтал обо всем; наконец, чтобы чем-нибудь себя занять, вздумал сочинять
повесть и для этого сшил себе толстую тетрадь и прямо на ней написал
заглавие своему произведению: "Чугунное кольцо". Героем своей повести он
вывел казака, по фамилии Ятвас. В фамилии этой Павел хотел намекнуть на
молодцеватую наружность казака, которою он как бы говорил: я вас, и, чтобы
замаскировать это, вставил букву "т". Ятвас этот влюбился в губернском
городе в одну даму и ее влюбил в самого себя. В конце повести у них
произошло рандеву в
Любовь слепа: Павел ничего не видел, что Мари обращалась с ним как с
очень еще молодым мальчиком, что m-me Фатеева смотрела на него с каким-то
грустным участием и, по преимуществу, в те минуты, когда он бывал совершенно
счастлив и доволен Мари. Успокоенный словами Фатеевой, что у Мари ничего нет
в Москве особенного, он сознавал только одно, что для него величайшее
блаженство видаться с Мари, говорить с ней и намекать ей о своей любви.
Сказать ей прямо о том у него не хватало, разумеется, ни уменья, ни
смелости, тем более, что Мари, умышленно или нет, но даже разговор об чем бы
то ни было в этом роде как бы всегда отклоняла, и юный герой мой
ограничивался тем, что восхищался перед нею выходившими тогда библейскими
стихотворениями Соколовского{95}.
И скрылась из вида долина Гарана,
И млечной утварью свет божий, -
декламировал он, почему-то воображая, что слова "долина Гарана" и
"млечная утварь" обрисовывают его чувства.
- Вы знаете, этот господин сослан? - говорил Павел.
- Да, знаю! - отвечала Мари.
- И знаете, за какое стихотворение?
- Гм! Гм! - подтвердила Мари.
- Шутка недурная-с! - подхватил Павел.
Мари ничего на это не сказала и только улыбнулась, но Павел, к
удовольствию своему, заметил, что взгляд ее выражал одобрение. "Черт знает,
как она умна!" - восхищался он ею мысленно.
Когда Мари была уже очень равнодушна с Павлом, он старался принять тон
разочарованного.
Что мне в них -
Я молод был;
Но цветов
С тех брегов
Не срывал,
Венков не вил
В скучной молодости! -
читал он, кивая с грустью в такт головою и сам в эти минуты
действительно искреннейшим образом страдал.
Однажды он с некоторою краскою в лице и с блистающими глазами принес
Мари какой-то, года два уже вышедший, номер журнала, в котором отыскал
стихотворение к N.N.
- О жрица неги! - начал он читать, явно разумея под этой жрицей Мари, -
О жрица неги, счастлив тот,
Кого на одр твой прихотливый
С закатом солнца позовет
Твой взор то нежный, то стыдливый!
Кто на взволнованных красах
Минутой счастья жизнь обманет
И в утро с ложа неги встанет
С приметной томностью в очах!
Мари на это стихотворение не сделала ни довольного, ни недовольного
вида, даже не сконфузилась ничего, а прослушала как бы самую обыкновенную
вещь.
Вскоре после того Павел сделался болен, и ему не велели выходить из
дому. Скука им овладела до неистовства - и главное оттого, что он не мог
видаться с Мари. Оставаясь почти целые дни один-одинешенек, он передумал и
перемечтал обо всем; наконец, чтобы чем-нибудь себя занять, вздумал сочинять
повесть и для этого сшил себе толстую тетрадь и прямо на ней написал
заглавие своему произведению: "Чугунное кольцо". Героем своей повести он
вывел казака, по фамилии Ятвас. В фамилии этой Павел хотел намекнуть на
молодцеватую наружность казака, которою он как бы говорил: я вас, и, чтобы
замаскировать это, вставил букву "т". Ятвас этот влюбился в губернском
городе в одну даму и ее влюбил в самого себя. В конце повести у них
произошло рандеву в