кажется, право стать в число
людей сороковых годов!.."
Проговоря это, Вихров поклонился и сел.
- Браво, прекрасно, прекрасно! - раздалось уже громко со всех сторон.
Вслед за тем сейчас же встал на ноги Абреев и, поднимая бокал,
проговорил:
- Первый тост, господа, я предлагаю за здоровье государя императора!..
Он тоже - человек сороковых годов! - прибавил он уже вполголоса.
- Ура, ура! - раздалось со всех сторон.
- Ура! - кричал Вихров громче всех. - Такой искренний и знаменательный
тост государь, я думаю, не часто получал: это мысль приветствует и
благодарит своего осуществителя!
- Ура, ура!.. - раздалось снова.
- Теперь, господа, собственно, за людей сороковых годов! - продолжал
Абреев.
- Ура, ура, ура!
- За здоровье, собственно нас, собравшихся!
- Ура! Ура!
- Хотел было я, господа, - начал Вихров, снова вставая на ноги, - чтоб
в нашем обеде участвовал старый, израненный севастополец, но он не поехал.
Все-таки мы воздадим честь севастопольским героям; они только своей
нечеловеческой храбростью спасли наше отечество: там, начиная с матроса
Кошки до Корнилова{477}, все были Леониды при Фермопилах{477}, - ура великим
севастопольцам!
- Ура! Ура! - повторили за ним и прочие самым одушевленным образом.
По окончании тостов стали уже просто пить - кто шампанское, кто ликер,
кто коньяк. Плавин, кажется, остался не совсем доволен тем, что происходило
за обедом, потому что - не дождавшись даже, чтобы встали из-за стола, и
похвалив только слегка Вихрову его речь - он раскланялся со всеми общим
поклоном и уехал; вряд ли он не счел, что лично ему на этом обеде оказано
мало было почести, тогда как он в сущности только себя да, пожалуй, еще
Марьеновского и считал деятелями в преобразованиях. Живин тоже скучал или,
по крайней мере, сильно конфузился виденного им общества: очень уж оно ему
важным и чиновным казалось. Он все почти время старался быть или около
Захаревских, или около Вихрова как людей более ему знакомых. Замин между
тем, сильно подпивший, сцепился с Абреевым, который, по своему обыкновению,
очень деликатно осмелился заступиться за дворянство, говоря, что эти люди
служили престолу и отечеству.
- Ну да, как же, престолу и отечеству! Себе в карман! - возразил ему
Замин.
- Однако в двенадцатом году они служили не себе в карман, - сказал ему,
в свою очередь, Абреев, - они отдавали на службу детей своих, своих
крестьян, сами жгли свое имущество.
- Да разве в двенадцатом году дворянство выгнало французов?! -
воскликнул в удивлении Вихров. - Мужики да бабы - вот кто их выгнал! -
присовокупил он.
- Однако под Смоленском и под Бородином не мужики же и бабы выдерживали
сражения.
- Да уж и не дворяне, а солдаты.
- Но этих солдат приучили и руководили дворяне.
- Как же, дворяне!.. Солдаты дворян учили - это так!
Абреев против этого ничего уже не сказал, а пожал только плечами.
Замин обыкновенно, кроме мужиков, ни в каких других сословиях никаких
достоинств не признавал: барин, по его словам, был глуп, чиновник - плут, а
купец - кулак. Покончив с Абреевым, он принялся спорить с Иларионом
Захаревским, доказывая, что наш народный самосуд есть высочайший и
справедливейший суд.
- Но каким же образом - высочайший? - возражал ему Захаревский. - Народ
не име
людей сороковых годов!.."
Проговоря это, Вихров поклонился и сел.
- Браво, прекрасно, прекрасно! - раздалось уже громко со всех сторон.
Вслед за тем сейчас же встал на ноги Абреев и, поднимая бокал,
проговорил:
- Первый тост, господа, я предлагаю за здоровье государя императора!..
Он тоже - человек сороковых годов! - прибавил он уже вполголоса.
- Ура, ура! - раздалось со всех сторон.
- Ура! - кричал Вихров громче всех. - Такой искренний и знаменательный
тост государь, я думаю, не часто получал: это мысль приветствует и
благодарит своего осуществителя!
- Ура, ура!.. - раздалось снова.
- Теперь, господа, собственно, за людей сороковых годов! - продолжал
Абреев.
- Ура, ура, ура!
- За здоровье, собственно нас, собравшихся!
- Ура! Ура!
- Хотел было я, господа, - начал Вихров, снова вставая на ноги, - чтоб
в нашем обеде участвовал старый, израненный севастополец, но он не поехал.
Все-таки мы воздадим честь севастопольским героям; они только своей
нечеловеческой храбростью спасли наше отечество: там, начиная с матроса
Кошки до Корнилова{477}, все были Леониды при Фермопилах{477}, - ура великим
севастопольцам!
- Ура! Ура! - повторили за ним и прочие самым одушевленным образом.
По окончании тостов стали уже просто пить - кто шампанское, кто ликер,
кто коньяк. Плавин, кажется, остался не совсем доволен тем, что происходило
за обедом, потому что - не дождавшись даже, чтобы встали из-за стола, и
похвалив только слегка Вихрову его речь - он раскланялся со всеми общим
поклоном и уехал; вряд ли он не счел, что лично ему на этом обеде оказано
мало было почести, тогда как он в сущности только себя да, пожалуй, еще
Марьеновского и считал деятелями в преобразованиях. Живин тоже скучал или,
по крайней мере, сильно конфузился виденного им общества: очень уж оно ему
важным и чиновным казалось. Он все почти время старался быть или около
Захаревских, или около Вихрова как людей более ему знакомых. Замин между
тем, сильно подпивший, сцепился с Абреевым, который, по своему обыкновению,
очень деликатно осмелился заступиться за дворянство, говоря, что эти люди
служили престолу и отечеству.
- Ну да, как же, престолу и отечеству! Себе в карман! - возразил ему
Замин.
- Однако в двенадцатом году они служили не себе в карман, - сказал ему,
в свою очередь, Абреев, - они отдавали на службу детей своих, своих
крестьян, сами жгли свое имущество.
- Да разве в двенадцатом году дворянство выгнало французов?! -
воскликнул в удивлении Вихров. - Мужики да бабы - вот кто их выгнал! -
присовокупил он.
- Однако под Смоленском и под Бородином не мужики же и бабы выдерживали
сражения.
- Да уж и не дворяне, а солдаты.
- Но этих солдат приучили и руководили дворяне.
- Как же, дворяне!.. Солдаты дворян учили - это так!
Абреев против этого ничего уже не сказал, а пожал только плечами.
Замин обыкновенно, кроме мужиков, ни в каких других сословиях никаких
достоинств не признавал: барин, по его словам, был глуп, чиновник - плут, а
купец - кулак. Покончив с Абреевым, он принялся спорить с Иларионом
Захаревским, доказывая, что наш народный самосуд есть высочайший и
справедливейший суд.
- Но каким же образом - высочайший? - возражал ему Захаревский. - Народ
не име