я с ним играть в пикет; но и тут Мари или сидела около них с работой,
или просто смотрела им в карты. Такая жизнь влюбленных могла бы, кажется,
почесться совершенно счастливою, но, на самом деле, это было далеко не так:
лицо моего героя было постоянно мрачно. Он (и это особенно стало проявляться
в нем в последнее время) как-то сухо начал встречаться с Мари, односложно
отвечал на ее вопросы; сидя с ней рядом, он глядел все больше в сторону и
явно делал вид, что занят чем-то другим, но никак уж не ею. Мари, в свою
очередь, с каждым днем все больше и больше худела - и в отношении Вихрова
обнаруживала если не страх, то какую-то конфузливость, а иногда и равнодушие
к нему. Причина всему этому заключалась в том, что с самого приезда Вихрова
в Петербург между им и Мари происходили и недоразумения и неудовольствия: он
в первый раз еще любил женщину в присутствии мужа и поэтому страшно,
мучительно ее ревновал - ревновал физически, ревновал и нравственно, но
всего этого высказывать прямо никогда не решался; ему казалось, что этим
чувством он унижает и себя и Мари, и он ограничивался тем, что каждодневно
страдал, капризничал, говорил Мари колкости, осыпал старика генерала (в его,
разумеется, отсутствии) насмешками... Мари все это очень хорошо видела и
понимала, что происходит в душе нежно любимого ею человека, но решительно
недоумевала, как и чем было помочь тому; к мужу она была действительно почти
нежна, потому что считала это долгом для себя, своей неотклонимой
обязанностью, чтобы хоть сколько-нибудь заслужить перед ним свой проступок.
Физическую ревность Вихрова она, конечно, могла бы успокоить одним словом;
но как было заговорить о том, когда он сам не начинал!..
Однажды после обеда Вихров уселся перед камином, а Мари зачем-то вышла
в задние комнаты. Вихров сидел довольно долгое время, потом стал понемногу
кусать себе губы: явно, что терпение его начинало истощаться; наконец он
встал, прошелся каким-то большим шагом по комнате и взялся за шляпу с целью
уйти; но Мари в это мгновение возвратилась, и Вихров остался на своем месте,
точно прикованный, шляпы своей, однако, не выпускал еще из рук. Взглянув ему
в лицо, Мари на этот раз испугалась даже не на шутку - до того оно было
ожесточенное и сердитое.
- Разве ты уж уходишь? - спросила она, потупляясь перед ним.
Под влиянием ее голоса Вихров как бы невольно опустился на прежнее
место перед камином. Мари же отошла и села на свое обычное место перед
рабочим столиком, - она уже ожидала, что ей придется выслушать несколько,
как она выражалась, проклятий. Вихров в последнее время действительно в
присутствии ее беспрестанно проклинал и себя, и свою жизнь, и свою
злосчастную судьбу.
- Где это вы все были? - спросил он ее на этот раз каким-то глухим
голосом и не обращая своего лица к ней.
- У Евгения Петровича в комнате, - он что-то нехорошо себя чувствует, -
отвечала Мари: лгать в этом случае она считала постыдным для себя.
- Но за обедом он кушал как вол, - проговорил Вихров.
Мари при этом немного вспыхнула от досады.
- Нет, он очень немного ел, - возразила она.
Вихров снова начал кусать себе губы и подрягивать досадливо ногой.
- Вы свое внимание к нему до того простираете, что, когда он и
здоровешенек, вам все представляется, что он болен; вы чересчур себя-то уж
попусту волнуете, вам сами
или просто смотрела им в карты. Такая жизнь влюбленных могла бы, кажется,
почесться совершенно счастливою, но, на самом деле, это было далеко не так:
лицо моего героя было постоянно мрачно. Он (и это особенно стало проявляться
в нем в последнее время) как-то сухо начал встречаться с Мари, односложно
отвечал на ее вопросы; сидя с ней рядом, он глядел все больше в сторону и
явно делал вид, что занят чем-то другим, но никак уж не ею. Мари, в свою
очередь, с каждым днем все больше и больше худела - и в отношении Вихрова
обнаруживала если не страх, то какую-то конфузливость, а иногда и равнодушие
к нему. Причина всему этому заключалась в том, что с самого приезда Вихрова
в Петербург между им и Мари происходили и недоразумения и неудовольствия: он
в первый раз еще любил женщину в присутствии мужа и поэтому страшно,
мучительно ее ревновал - ревновал физически, ревновал и нравственно, но
всего этого высказывать прямо никогда не решался; ему казалось, что этим
чувством он унижает и себя и Мари, и он ограничивался тем, что каждодневно
страдал, капризничал, говорил Мари колкости, осыпал старика генерала (в его,
разумеется, отсутствии) насмешками... Мари все это очень хорошо видела и
понимала, что происходит в душе нежно любимого ею человека, но решительно
недоумевала, как и чем было помочь тому; к мужу она была действительно почти
нежна, потому что считала это долгом для себя, своей неотклонимой
обязанностью, чтобы хоть сколько-нибудь заслужить перед ним свой проступок.
Физическую ревность Вихрова она, конечно, могла бы успокоить одним словом;
но как было заговорить о том, когда он сам не начинал!..
Однажды после обеда Вихров уселся перед камином, а Мари зачем-то вышла
в задние комнаты. Вихров сидел довольно долгое время, потом стал понемногу
кусать себе губы: явно, что терпение его начинало истощаться; наконец он
встал, прошелся каким-то большим шагом по комнате и взялся за шляпу с целью
уйти; но Мари в это мгновение возвратилась, и Вихров остался на своем месте,
точно прикованный, шляпы своей, однако, не выпускал еще из рук. Взглянув ему
в лицо, Мари на этот раз испугалась даже не на шутку - до того оно было
ожесточенное и сердитое.
- Разве ты уж уходишь? - спросила она, потупляясь перед ним.
Под влиянием ее голоса Вихров как бы невольно опустился на прежнее
место перед камином. Мари же отошла и села на свое обычное место перед
рабочим столиком, - она уже ожидала, что ей придется выслушать несколько,
как она выражалась, проклятий. Вихров в последнее время действительно в
присутствии ее беспрестанно проклинал и себя, и свою жизнь, и свою
злосчастную судьбу.
- Где это вы все были? - спросил он ее на этот раз каким-то глухим
голосом и не обращая своего лица к ней.
- У Евгения Петровича в комнате, - он что-то нехорошо себя чувствует, -
отвечала Мари: лгать в этом случае она считала постыдным для себя.
- Но за обедом он кушал как вол, - проговорил Вихров.
Мари при этом немного вспыхнула от досады.
- Нет, он очень немного ел, - возразила она.
Вихров снова начал кусать себе губы и подрягивать досадливо ногой.
- Вы свое внимание к нему до того простираете, что, когда он и
здоровешенек, вам все представляется, что он болен; вы чересчур себя-то уж
попусту волнуете, вам сами