эти билеты, - ужасный господин.
Вихров между тем с грустью смотрел на сцену. Там каждый актер и каждая
актриса только и хлопотали о том, чтобы как-нибудь сказать поестественнее,
даже писать и есть они старались так же продолжительно, как продолжительно
это делается в действительной жизни, - никому и в голову не приходило, что у
сцены есть точно действительность, только своя, особенная, одной ей
принадлежащая. Вместо прежнего разделения актеров на злодеев, на первых
трагиков, первых комиков, разделения все-таки более серьезного, потому что
оно основывалось на психической стороне человека, - вся труппа теперь
составлялась так: я играю купцов, он мужиков, третий бар, а что добрые ли
это люди, злые ли, дурные, никто об этом думушки не думал. Вихров очень
хорошо видел в этом направлении, что скоро и очень скоро театр сделается
одною пустою и даже не совсем веселою забавой и совершенно перестанет быть
тем нравственным и умственным образователем, каким он был в святые времена
Мочалова, Щепкина и даже Каратыгина, потому что те стремились выразить перед
зрителем человека, а не сословие и не только что смешили, но и плакать
заставляли зрителя!
Возвратившись из театра в свой неприглядный номер, герой мой предался
самым грустным мыслям; между ним и Мари было условлено, что он первоначально
спросит ее письмом, когда ему можно будет приехать в Петербург, и она ему
ответит, и что еще ответит... так что в этой переписке, по крайней мере, с
месяц пройдет; но чем же занять себя в это время? С теперешним обществом
города он совершенно не был знаком. Из старых же знакомых Кнопов, со своим
ничего не разбирающим зубоскальством, показался ему на этот раз противен,
Кергель крайне пошл, а сам Абреев несколько скучноват; и седовласый герой
мой, раздумав обо всем этом, невольно склонил голову на руки и начал
потихоньку плакать. При таком душевном настроении он, разумеется, не спал
всю ночь, и только было часам к девяти, страшно утомленный, он начал
забываться, как вдруг услышал женский голос:
- Ничего, я подожду, посижу тут! - говорила какая-то дама его Михайлу.
Вихров, к ужасу своему, и сквозь сон еще сознал, что это был голос г-жи
Огаркиной, супруги станового.
"Зачем это она пришла ко мне?" - думал он, желая в это время
куда-нибудь провалиться. Первое его намерение было продолжать спать; но это
оказалось совершенно невозможным, потому что становиха, усевшись в соседней
комнате на диване, начала беспрестанно ворочаться, пыхтеть, кашлять, так что
он, наконец, не вытерпел и, наскоро одевшись, вышел к ней из спальни; лицо у
него было страшно сердитое, но становиха этим, кажется, нисколько не
смутилась.
- Что, батюшка, больно долго спишь? - спросила она его самым
фамильярным голосом.
- Ах, это вы! Что вам угодно от меня? - спросил ее, в свою очередь,
сколько возможно сухо, Вихров.
- Что угодно? Повидаться с тобой пришла. Что, надолго ли сюда приехал?
- Завтра еду, - отвечал Вихров и дал себе клятву строжайшим образом
приказать Михайле ни под каким видом не принимать г-жи Огаркиной.
- Ну, если завтра, так это еще ничего. Я бы и не знала, да сынишко у
меня гимназист был в театре и говорит мне: "В театре, говорит, маменька, был
сочинитель Вихров и в ложе сидел у губернатора!" Ах, думаю, сокол ясный,
опять к нам прилетел, сегодня пошла да
Вихров между тем с грустью смотрел на сцену. Там каждый актер и каждая
актриса только и хлопотали о том, чтобы как-нибудь сказать поестественнее,
даже писать и есть они старались так же продолжительно, как продолжительно
это делается в действительной жизни, - никому и в голову не приходило, что у
сцены есть точно действительность, только своя, особенная, одной ей
принадлежащая. Вместо прежнего разделения актеров на злодеев, на первых
трагиков, первых комиков, разделения все-таки более серьезного, потому что
оно основывалось на психической стороне человека, - вся труппа теперь
составлялась так: я играю купцов, он мужиков, третий бар, а что добрые ли
это люди, злые ли, дурные, никто об этом думушки не думал. Вихров очень
хорошо видел в этом направлении, что скоро и очень скоро театр сделается
одною пустою и даже не совсем веселою забавой и совершенно перестанет быть
тем нравственным и умственным образователем, каким он был в святые времена
Мочалова, Щепкина и даже Каратыгина, потому что те стремились выразить перед
зрителем человека, а не сословие и не только что смешили, но и плакать
заставляли зрителя!
Возвратившись из театра в свой неприглядный номер, герой мой предался
самым грустным мыслям; между ним и Мари было условлено, что он первоначально
спросит ее письмом, когда ему можно будет приехать в Петербург, и она ему
ответит, и что еще ответит... так что в этой переписке, по крайней мере, с
месяц пройдет; но чем же занять себя в это время? С теперешним обществом
города он совершенно не был знаком. Из старых же знакомых Кнопов, со своим
ничего не разбирающим зубоскальством, показался ему на этот раз противен,
Кергель крайне пошл, а сам Абреев несколько скучноват; и седовласый герой
мой, раздумав обо всем этом, невольно склонил голову на руки и начал
потихоньку плакать. При таком душевном настроении он, разумеется, не спал
всю ночь, и только было часам к девяти, страшно утомленный, он начал
забываться, как вдруг услышал женский голос:
- Ничего, я подожду, посижу тут! - говорила какая-то дама его Михайлу.
Вихров, к ужасу своему, и сквозь сон еще сознал, что это был голос г-жи
Огаркиной, супруги станового.
"Зачем это она пришла ко мне?" - думал он, желая в это время
куда-нибудь провалиться. Первое его намерение было продолжать спать; но это
оказалось совершенно невозможным, потому что становиха, усевшись в соседней
комнате на диване, начала беспрестанно ворочаться, пыхтеть, кашлять, так что
он, наконец, не вытерпел и, наскоро одевшись, вышел к ней из спальни; лицо у
него было страшно сердитое, но становиха этим, кажется, нисколько не
смутилась.
- Что, батюшка, больно долго спишь? - спросила она его самым
фамильярным голосом.
- Ах, это вы! Что вам угодно от меня? - спросил ее, в свою очередь,
сколько возможно сухо, Вихров.
- Что угодно? Повидаться с тобой пришла. Что, надолго ли сюда приехал?
- Завтра еду, - отвечал Вихров и дал себе клятву строжайшим образом
приказать Михайле ни под каким видом не принимать г-жи Огаркиной.
- Ну, если завтра, так это еще ничего. Я бы и не знала, да сынишко у
меня гимназист был в театре и говорит мне: "В театре, говорит, маменька, был
сочинитель Вихров и в ложе сидел у губернатора!" Ах, думаю, сокол ясный,
опять к нам прилетел, сегодня пошла да